Глава 1

— Александра Николаевна, это что за такое?.. — округлив глаза, выдохнул Васька. — Это мне⁈

Мальчонка замер у моего письменного стола, склонившись над небольшим ящичком, обтянутым чёрной шершавой кожей. Гладкая коробочка с кирпич размером так и манила: прикоснись, со мной можно остановить время. С передней стенки на Васю глядел глубоко утопленный круглый стеклянный глаз, сбоку виднелась кнопка, сверху торчали латунный ключ и короткий шнурок с кисточкой. Палец мальчишки потянулся к ключу.

— Не трогай.

— Да я только поглядеть хотел, — он немедленно спрятал руки за спину, но вина на остреньком личике быстро сменилась всё тем же жадным любопытством.

— Именно с этого начинается всякая поломка, — фыркнула Мотя, скрестив руки на груди.

Васька, не обратив внимания на её слова, медленно обошёл стол по кругу и в итоге присел на корточки, чтобы рассмотреть диковину с другого ракурса.

— На коробку чайную похожа. Только с глазом.

— Это «Кодак», американский аппарат. Внутри у него лента на сотню снимков, ключ её перематывает, потому и трогать нельзя: провернёшь и испортишь кадры, — пояснила я.

— Снимков? — поднял на меня глаза Васька. — Это как у фотографа на Невском, где под чёрной тряпкой сидят и велят не дышать?

— Почти, только без лишних предметов. Дёрнул шнурок, нажал кнопку и готово. Американцы так и пишут в рекламе: вы жмёте кнопку, остальное за нами. Нужно отщёлкать всю ленту, а после отвезти аппарат в магазин, там плёнку вынут, карточки отпечатают, а в аппарат зарядят свежую ленту.

— И что, не хуже снимает, чем настоящий фотограф?

Я достала из конверта небольшую, круглую карточку. На ней улыбающийся мальчик в матроске застыл возле фонтана, а собака поймала на лету брошенную палку. Васька осторожно взял карточку и поднёс её к свету.

— Это вот этой коробкой снято?

— Ею.

Он прищурился, разглядывая изображение.

— Собака-то прыгала. А у фотографа всем сидеть велят да не шевелиться.

— «Кодак» ловит мгновение. Собака давно приземлилась и где-то бегает дальше, а миг остался.

Мальчик снова посмотрел на чёрную коробку.

— И треноги не надо?

— Не надо.

— Стало быть, можно человека снять, а он и не приметит?

Вот теперь он добрался до главного, умный ребёнок.

— Можно, если не полезешь к нему с аппаратом под самый нос. Но прежде придётся научиться. Завтра придёт фотограф, которого я наняла. Он покажет тебе, как держать «Кодак», целиться по рискам, взводить затвор и протягивать ленту. А после научит её проявлять и печатать снимки.

— Меня, стало быть, в фотографы определили? — Вася отёр нос рукавом и хитро на меня покосился.

— А ты против? — отзеркалила я.

— Думать надо, — почесал он в затылке.

— Тогда я найду кого-то другого, — пожала плечами я и протянула руку за снимком. Васька сделал стремительный шаг назад и быстро-быстро замотал головой.

— Я же не сказал нет, Александра Николаевна, ну что вы сразу-то? Я хочу попробовать. Всегда хотел, если честно…

— Вот и ладно, — стараясь скрыть улыбку, я вернулась к столу. — Будешь предлагать гуляющим карточки на память. И заработок получишь, и никто не станет гадать, отчего ты изо дня в день крутишься на Миллионной с аппаратом.

Васька кивнул, личико мигом посерьёзнело, бровки сосредоточенно насупились:

— А кого снимать не для памяти?

Какой же он всё-таки сообразительный ребёнок!

— Ты докладывал, что к французу на Миллионную по вечерам приезжают гости, так? Всё больше в каретах без гербов.

— Было дело.

— Полагаю, ты без проблем сможешь рассказать, как они одеты, какого роста и цвета у них бороды. Но по одним твоим словам человека найти сложно. Мне нужны их лица.

— Значица, опять у ворот торчать? — погрустнел малец.

— Нет, нигде ты больше торчать не будешь. Ты будешь работать.

— Кем?

— Учеником фотографа. Я договорилась с владельцем фотографического заведения на Большой Морской.

— А французское посольство как раз недалеко, — покивал он.

— Как раз. Этот человек покажет тебе, как обращаться с аппаратом, будет проявлять плёнку и печатать карточки. Через него же выправим положенную бумагу на съёмку вне заведения. В ясные дни станешь работать на Гагаринской набережной, возле Летнего сада. Предлагать гуляющим господам и дамам сняться на память. Выдашь квитанцию, через несколько дней они получат карточки в ателье, — продолжила я деловито. — Сенька проследит за воротами. Увидит Вернье с незнакомым человеком и подаст тебе знак. Через всю набережную снимать бесполезно, лица не разберём. Подойдёшь ближе, найдёшь подходящее место. Но к самим воротам не лезть, охрану не дразни и за дипломатами по пятам не бегай. Если тебя заметят, сделай вид, что фотографируешь Гришку, либо быстро уходи.

— Уяснил, чай не впервой, — солидно заметил Васька.

— Хорошо, что мы поняли друг друга, Василий, — серьёзно посмотрела я в его лицо. — Мне особенно нужны те, кто ходят туда часто.

— А что по деньгам? — приподнял брови пацан.

— Вот ты в кого такой хваткий, а? — хмыкнула Мотя.

Я не выдержала и рассмеялась. Успокоившись, покачала головой и ответила:

— За каждый настоящий заказ получишь свою долю. За наблюдение всё остаётся, как прежде. Плёнку и печать оплачиваю я. Справишься со всеми задачами, я подарю тебе этот фотоаппарат, — решила расщедриться я и тут же почувствовала осуждающий взгляд рачительной нянюшки, которая тем не менее не стала высказываться.

Вася снова посмотрел на «Кодак». На этот раз иначе — уже как хозяин на будущую собственность.

Испытывать аппарат вышли во двор. Солнце светило ярко, настолько, что я невольно сощурилась. Из кухни тянуло сдобой: Прасковья с утра что-то затевала, и Васька уже дважды заинтересованно косился на распахнутое окно.

Я встала возле крыльца, Васька отошёл на несколько шагов, поднял «Кодак» и, высунув от усердия кончик языка, долго примерялся.

— Не шевелитесь, Александра Николаевна. И не хмурьтесь, а то на вечную память сердитой останетесь.

Я невольно улыбнулась, и тут затвор негромко щёлкнул. Всё. Миг моей жизни остался навсегда запечатлён на плёнке Кодака номер один…

Павел Карлович Реймерс снимал портреты, городские виды и имел официальное разрешение работать вне ателье. За уроки запросил немало, зато согласился не просто показать мальчишке, куда нажимать, а обучить всему делу, начиная со съёмки и заканчивая печатью карточек.

В назначенный день он появился ровно в десять утра: худой мужчина лет сорока, с коротко подстриженной русой бородой и въевшимися в пальцы буроватыми пятнами. Васька ждал его в моём кабинете, сидя на краешке стула. «Кодак» лежал на столе. Павел Карлович поздоровался со мной и посмотрел на ученика.

— Этот?

— Я не «этот», — немедленно вскинулся мальчик, приподняв подбородок. — Васькой меня зовут.

— Отныне ты Василий, — невозмутимо сообщил фотограф. — Васька может уронить аппарат, разбить стекло и залить проявитель водой. Василий станет слушать, что ему говорят, и делать в точности.

— А ежели Василий тоже зальёт? — мальчишка прищурился, оценивая противника.

— Получит по рукам. Больно.

— Павел Карлович, — предостерегла я.

— В переносном смысле, Александра Николаевна, — всё так же невозмутимо продолжил он и повернулся к мальцу: — вы утверждаете, что уже умеете пользоваться аппаратом?

— Шнурок дёрнуть, кнопку нажать, ключ повернуть. Чего там уметь?

— Замечательно. Тогда покажите.

Васька схватил «Кодак», навёл на окно и потянулся к кнопке. Павел Карлович молча закрыл объектив ладонью.

— Первый испорченный снимок. Свет бьёт вам прямо навстречу. Вместо улицы получите белое пятно, — и забрал аппарат, после чего повёл нас во двор.

День выдался чудесным. Возле каретного сарая конюх чистил сбрую, Прокофий о чём-то спорил с дворником, а Ангара грызла деревянный обрубок, придерживая его толстыми лапами.

— Фотография начинается не с аппарата, — объявил Павел Карлович. — Она начинается со света. Солнце должно находиться у вас за плечом либо сбоку, а снимаемый человек — стоять на открытом месте. В густой тени ваш «Кодак» практически слеп.

— Человек тоже в темноте плохо видит, — заметил Васька.

— Аппарат ещё хуже. Теперь встаньте сюда, — и поставил мальчика спиной к солнцу, поправил его локоть и заставил поднять «Кодак» на уровень груди.

— Держать обеими руками. Ровно. Не задирать вверх и не клонить вниз, да, вот так. Человек не должен подходить ближе трёх аршин, иначе лицо получится нечётким. А теперь взведите затвор.

Васька потянул шнурок.

— Наведите на Александру Николаевну. Кнопку нажимайте пальцем, не толкайте всей рукой. Дёрнете аппарат, и изображение смажется.

— Я вчера уже снимал Александру Николаевну.

— И, полагаю, дёрнул, — приподнял брови Павел Карлович.

— Ничего я не дёргал! — возмутился Вася.

— Вот когда проявим плёнку, тогда и узнаем, — пожал плечами учитель и закрыл объектив, затем велел Ваське повторить все движения без съёмки. Потом ещё раз. И ещё. На шестом повторении мальчишка начал раздражаться.

— Да чего ж одно и то же?

— Чтобы руки запомнили. После каждого снимка поворачиваете ключ на полный оборот указателя, затем снова взводите затвор. Всегда в одном порядке. Иначе либо дважды снимете на одно место, либо пропустите снимок.

— Не пропущу.

— Все так говорят по первости. С виду легко, а после проявления оказывается, что половина ленты загублена.

На десятом повторении Павел Карлович убрал крышку с объектива и кивнул на Ангару.

— Теперь снимите собаку.

Щенок как раз оставил деревяшку и направился к нам, переваливаясь на больших лапах. Васька опустил аппарат ниже.

— Правильно, — впервые похвалил фотограф. — Снимать надобно на высоте середины предмета. Ждите… Сейчас.

Ангара остановилась, заметив кошку, выходящую из-за угла дома. Подняла голову и навострилась всем телом.

Щёлкнул затвор. Васька тотчас повернул ключ, протянул плёнку и снова потянул шнурок.

— Так?

— Уже лучше.

Следующие несколько дней Васька снимал всех, кто попадался под руку. Прасковью у кухонной двери, Макара возле ворот, Мотю с корзиной белья, лошадей, дворовых ребят, Ангару со всех сторон и даже Прокофия, который сперва ругался, а потом потребовал карточку, чтобы послать дочери.

Павел Карлович учил его выбирать место, примечать тени и не суетиться. Заставлял вести счёт снимкам и сразу отмечать в тетради, кого, где и в котором часу он фотографировал. Последнее мне особенно понравилось. Когда плёнка закончилась, мы отправились в заведение Реймерса.

Ателье занимало второй этаж дома на Большой Морской. В передней висели образцы портретов: нарядные дамы возле расписных колонн, офицеры с руками на эфесах, дети на игрушечных лошадках. За стеклянной дверью находился съёмочный павильон с наклонным окном, занавесями и нарисованными задниками. Тёмная комната пряталась в самом конце коридора. Окна в ней не было. Дверь обили войлоком, а снизу к порогу прижимался тяжёлый валик, не пропускающий свет. На длинном столе стояли фарфоровые ванночки, бутыли с притёртыми пробками и кувшины с водой. Под потолком протянули шнур с деревянными зажимами.

Я выкроила время в своём плотном графике не только ради Васьки. Мне и самой было любопытно, как фотография рождается в темноте, среди растворов и запахов химии. Я всё это видела лишь в фильмах или в журналах, сама лично никогда не присутствовала.

Когда дверь закрылась, Павел Карлович зажёг фонарь с красно-оранжевым стеклом. Комната погрузилась в тусклый багровый полумрак.

— Отныне белый свет — ваш главный враг, — заметил он. — Через объектив он создаёт изображение за долю секунды. Здесь за ту же долю секунды способен его уничтожить. Прежде чем открыть аппарат, проверяем дверь и фонарь.

Васька оглянулся. Его лицо в красном свете казалось непривычно взрослым.

— А ежели щёлка есть?

— Вся плёнка пропадёт.

— Вся⁈

— Именно. Поэтому сначала ищем щели, потом тянем руки к аппарату. Никогда наоборот.

Павел Карлович вынул ключ, открыл «Кодак» и осторожно извлёк катушку. На ней темнела плотно свёрнутая лента.

— Руками касаемся только краёв, — продолжал он. — Посередине находится светочувствительный слой. Оставите палец и получите его отпечаток вместо лица.

Фотограф отрезал первые несколько участков плёнки и положил их в чистую воду.

— Сначала размачиваем. Затем проявляем. Эта ванночка с чистой водой, следующая с проявителем. Вон та — с гипосульфитом, закрепителем. Не перепутайте их и никогда не переставляйте местами.

Он открыл одну из бутылей. По комнате поплыл резкий химический запах. Васька потянул носом и тут же поморщился.

— Не наклоняйся, чтобы понюхать, не суй пальцы, и не вздумай пробовать на вкус, — резко предупредил Павел Карлович. — В проявителе пирогалловая кислота, она может повредить вам кожу.

— А у вас вон пальцы уже крашеные, — приподнял брови Васька, многозначительно глянув на руки учителя.

— Потому и предупреждаю, — скрыл улыбку в усах фотограф и переложил первый кусок плёнки в проявитель и слегка качнул ванночку, чтобы жидкость омыла её равномерно.

Сначала ничего не происходило, потом на бледной поверхности проступило тёмное пятнышко, за ним — второе. Медленно обозначились ступени крыльца, дверной косяк, складки моего платья.

И моё лицо. Только волосы были светлыми, кожа тёмной, а глаза казались чёрными провалами.

— Александра Николаевна почернела! — шокировано ахнул Вася. — Я всё же испортил снимок, — и досадливо шмыгнул носом.

— Это негатив, как ни удивительно, но ты ничего не испортил, — поспешил его успокоить Павел Карлович. — Светлое на нём выходит тёмным, тёмное светлым. Настоящей карточкой он станет после печати.

Я слегка склонилась над ванночкой. На плёнке застыло то самое мгновение во дворе: я возле крыльца, чуть прищурилась от солнца и улыбаюсь Васиным словам. Странное чувство. Я знала, как работает фотография, видела за свою жизнь тысячи снимков, но сейчас и в самом деле казалось, будто изображение возникло из ничего, буквально из воздуха. Магия, честное слово!

— Хватит, — решил Павел Карлович. — Передержим, и всё уйдёт в черноту, — мужчина переложил негатив в воду, промыл, а затем опустил в закрепитель.

— Проявитель делает невидимое изображение зримым. Закрепитель удаляет то, чего не коснулся свет. После него плёнку уже можно вынести из тёмной комнаты.

— А без него?

— На свету снимок постепенно почернеет и погибнет.

— Значица, мало поймать мгновение, — задумчиво протянул Васька. — Его ещё удержать надобно.

— Верно, — Павел Карлович посмотрел на него с неожиданным одобрением.

Он позволил мальчику проявить следующий снимок самому. Васька взял плёнку за края, медленно погрузил в раствор и принялся осторожно покачивать ванночку. И вот на поверхности проступила Ангара: чёрная спина стала светлой. Собака смотрела на кошку, напряжённая и готовая к прыжку.

— Получилось! — выдохнул Васька.

— Не кричите, — хмыкнул учитель.

— А вы сами-то в первый раз не радовались?

В этот раз Павел Карлович прятать улыбку не стал.

Негативы тщательно промыли и развесили на шнуре. К нижнему краю каждого прикрепили маленький груз, чтобы высыхающая плёнка не свернулась.

Через несколько часов он показал Ваське печать. Уложил высохший негатив на светочувствительную бумагу, прижал стеклом и дал свету пройти сквозь плёнку. Затем бумага отправилась в другую ванночку. Теперь из белизны медленно выступило нормальное изображение. Сначала крыльцо, потом платье, руки и, наконец, моё лицо.

Мы с Василием не дышали.

— Вот и всё. Негатив можно использовать много раз и получить сколько угодно одинаковых карточек, — подвёл итог Павел Карлович.

Мальчик взял мокрый отпечаток за уголок.

— Как живая… Волшебство, однако.

И я была с ним полностью согласна.