Глава 12

Артём поднялся со стула, едва мы свернули в коридор третьего этажа. Теперь у него был сменщик, и молодой человек выглядел куда бодрее.

— Всё тихо. Никто не приходил, — отчитался он перед Еникеевым.

Надежда Павловна оглядела скамью у окна и, сев на неё, вынула из сумочки вышивание.

— Я здесь подожду, Александра Николаевна, — предупредила она и расправила платочек на коленях.

Сестра пустила нас не сразу. Сначала заглянула к больному сама, затем вернулась и, придерживая дверь, строго предупредила:

— Четверть часа, не дольше. У него со вчерашнего вечера жар не сбивается.

— Постараемся не утомить, — пообещала я и первой вошла в палату.

Руднев лежал высоко на подушках. Седая щетина отросла, ворот рубахи промок, на скулах горели два красных пятна. На тумбочке стояли пустой стакан и пузырёк с лекарством.

— Доброго дня, Степан Герасимович, — поздоровалась я, поставив рядом со стаканом корзинку от Моти.

— Доброго, — Руднев приподнял голову и тотчас опустил её обратно, болезненно сморщившись. — Еникеев, докладывай. По вашим лицам вижу, что не с одними пирогами пришли.

Макар придвинул для меня стул к кровати и, пока я устраивалась, приступил к докладу:

— Беляев исчез вечером накануне взрыва, расчёта не взял. Хозяйке сказал, будто мать в Тверской губернии при смерти. В комнате, в которой жил, ничего не нашли. Сведения о нём сейчас проверяют через полицию, ответ придёт не раньше чем через неделю.

— Если паспорт настоящий, — заметил Руднев и прикрыл глаза.

— Если настоящий, — согласился Макар. — На заводе Беляев проработал около месяца, принят двадцать шестого июня. В день взрыва на работу не явился.

— А тот, кого взяли собаки? — спросил Руднев.

— Держат в участке, молчит. Пётр Ильич добивается, чтобы нас допустили к сведениям с допросов. Как будет что-то, сразу вам доложу.

Руднев шевельнул пальцами, предлагая продолжать.

— Чистые бланки дозволений Зорин держал в нижнем ящике стола, — хмуро сообщил Макар. — Днём ящик не запирался. Спорные дозволения отправили Бабичеву вместе с подлинными подписями Степаниды Кузьминичны и Аграфены Тихоновны. Обе признали, что почерк похож на их, отличий не заметили.

— Беляев вполне мог вынести бланки и снять слепок с ключа, — Руднев открыл глаза и посмотрел на Макара. — Но первого дозволения он изготовить не мог. В мае его у вас и в помине не было.

— Не мог, — подтвердила я. — Значит, кто-то помогал Меченому ещё до появления Беляева. В мае он прошёл на мебельную фабрику, а в июле уже на завод.

Руднев помолчал, затем повернул голову ко мне:

— Александра Николаевна, получается, вы присутствовали на опросах рабочих, верно?

— Да, — удивилась я вопросу.

— Но зачем оно вам? — приподнял брови он. — У вас ведь и без того хлопот хватает. Или Еникееву не доверяете?

— Доверяю во всём, — спокойно ответила я, выдержав пристальный взгляд Руднева. — В том числе доверила и свою жизнь… Но это мои люди, и я в ответе за каждого. Остаться дома и ждать, когда мне принесут результаты расследования, я не имею права.

Руднев удивлённо моргнул. Его пальцы сжались на одеяле и разжались, словно слова приходилось подбирать на ощупь.

— Не стоит вам всем этим заниматься, — выговорил он наконец, устало вздохнув.

— Почему? — я внимательно следила за его лицом.

— Потому что хозяину при опросе работников находиться вредно для дела, — пояснил Руднев и на мгновение прикрыл глаза. — Кто-то при вас побоится сказать лишнее, другой, если рыльце в пушку, станет следить, на какие слова вы реагируете сильнее всего, ответы на какие вопросы вас заботят особенно… А усердный болван может приврать, чтобы вам понравиться или угодить.

Я посмотрела на Макара. Тот отошёл к окну и принялся изучать двор, однако по напряжённой спине было понятно, что он не пропустил ни слова.

— Мне важно было самой услышать, что произошло, — возразила я и сцепила руки в замок. — И я старалась не сильно вмешиваться в работу Макара.

— Вы сидели рядом, и этого довольно, — Руднев перевёл дыхание и поморщился. — Ваше дело — не каждую лужу грязи мерить собственной юбкой. Для того вы нас и наняли. Впрочем, после договорим.

Он облизнул пересохшие губы и покосился на пустой стакан. Я налила воды из графина, поддержала больного под плечи и поднесла стакан к его губам. Руднев сделал несколько глотков, отстранился и снова лёг.

— Вернёмся к нашим делам, — глухо заговорил он, отдышавшись, после чего осторожно прижал ладонь к перевязанному боку. — Скажу одну вещь, но это всего лишь моё предположение… После взрыва тому, кто выдал бланки, оставаться на заводе опасно. Если он знал о готовящемся нападении, мог заранее отойти в сторону. Ищите его среди рассчитанных и уволившихся.

— Я думала, он до сих пор у меня служит, — призналась я, нахмурившись.

— Почему нет? Вполне может служить, — кивнул Руднев и посмотрел на меня из-под тяжёлых полуопущенных век. — Только не обязательно там, где вы ищете. Скажите, Александра Николаевна, с завода на вашу мебельную фабрику перевестись легко?

— В целом просто, — признала я. — Мастер подаёт записку Зорину, тот переводит человека в другую книгу. И объяснить переход нетрудно: на фабрике чище, она в городе, а не за заставой. У хорошего столяра и жалованье выше заводского.

— А прошлое такого работника проверяют заново? — уточнил собеседник.

— Нет, — отозвалась я, досадливо поджав губы. — Считается, что проверки при найме на завод достаточно.

— Удобно устроено, — Руднев криво усмехнулся, но усмешка тут же превратилась в гримасу боли.

— Проверю все переводы с завода на фабрику, — пообещал Макар, отвернувшись от окна.

— И увольнения не забудь, — добавил Степан Герасимович, ткнув указательным пальцем в потолок. — Подними списки тех, кто работал у вас ещё в мае, и выясни, куда они потом делись.

— В мае Меченый был на фабрике, а на завод пришёл двенадцатого июля, — уточнил Макар. — Обе записи в книгах посетителей сохранились.

— Вот и проверь, кто ушёл или перевёлся после каждого из этих посещений, — распорядился Руднев. — Кто просился сам, за кого хлопотал мастер, кто поручился, что человек годится для фабрики. Майский помощник мог уволиться ещё до прихода Беляева. Но я всё же думаю, что он просто перешёл в другое ваше предприятие, чтобы сохранить жалованье, и самое главное — возможность следить за вами, Александра Николаевна. Тот, кто охотится за вашими изобретениями, так просто от вас не отступится…

Договорить он не успел, его лицо вдруг скривилось и будто стало ещё бледнее, красные пятна на скулах проступили ярче. Он застонал сквозь зубы, судорожно схватился за бок и подтянул колени.

— Степан Герасимович! — я вскочила со стула и потянулась к нему, но не решилась коснуться.

Руднев меня не услышал. На лбу у него выступил пот, пальцы плотнее прижались к ране.

— Сестра! — крикнул Макар.

Дверь тут же распахнулась. Дежурная сестра вбежала в палату.

— За Николаем Васильевичем! Бегом! — приказала она служителю, замершему на пороге, а сама склонилась над больным.

Макар шагнул к Рудневу и придержал его за плечо, не позволяя повернуться на бок. Сестра коснулась ладонью лба больного, отогнула край одеяла и начала расстёгивать рубаху.

Склифосовский появился через несколько минут, а мне показалось, что прошло полчаса. Он вошёл без сюртука, с закатанными рукавами, на ходу завязывая белый передник. Следом спешила Дуняша с эмалированным тазом, в котором лежали ножницы и марля.

— Александра Николаевна, прошу вас удалиться, — распорядился Николай Васильевич, полностью откинув одеяло, и даже не поднял на нас глаз. — Евдокия, снимайте повязку. Осторожнее, не тяните.

Мы быстро вышли вон, плотно прикрыв за собой дверь.

Коридор продолжал жить своей жизнью. Мимо прошёл служитель с ведром, у противоположной стены ждала приёма женщина в чёрном платке, прижимая к коленям узелок. Надежда Павловна, увидев моё лицо, отложила пяльцы и подвинулась, освобождая мне место.

— Присядьте, Александра Николаевна, — тихо позвала она. — Вы что-то побелели.

— Я в порядке, — солгала я, опускаясь рядом с ней.

— Конечно, — компаньонка не стала спорить.

Макар остался стоять напротив нас, привалившись спиной к стене. Артём поднялся со своего места и вопросительно посмотрел на него.

— Сиди, — негромко велел Еникеев, качнув головой. — Степану Герасимовичу поплохело.

Ждали мы долго. Из-за двери доносились приглушённые голоса, что-то несколько раз звякнуло, затем послышался короткий, полный боли вскрик, за которым последовала жуткая тишина. Я сидела, сцепив пальцы, напрягая слух, чтобы уловить хоть что-то по ту сторону двери. Надежда Павловна перекрестилась и, взяв мою ладонь в свою, легонько сжала.

Я мысленно винила себя, зачем беспокоила больного человека? Сами бы справились… Тут послышались шаги, и в коридор вышел Николай Васильевич. Рукава рубахи были влажными до локтей. Он вытирал руки полотенцем и выглядел недовольным, однако тревоги на его лице я не заметила.

— Как он? — быстро встала я.

— Нагноение брюшной стенки по ходу раневого канала, — сообщил доктор, прикрывая за собой дверь. — Гной скопился под сросшимися краями и выхода не имел. Отсюда жар, озноб и усилившаяся боль.

— Он выживет?

— Должен. Я снял часть швов, развёл края, выпустил гной, обмыл раствором борной кислоты и рыхло заложил йодоформную марлю, — объяснил Склифосовский и перебросил полотенце через плечо. — Теперь рана останется открытой и будет заживать вторичным натяжением.

— А воспаление? — я не сводила с него глаз.

— Брюшина спокойна, признаков разлитого воспаления нет, — ответил Николай Васильевич. — Это главное. Но обещать, что через два дня он поправится, я не стану.

Он помолчал и перевёл строгий взгляд с меня на Макара.

— Будем следить за Степаном Герасимовичем. Никаких посетителей, его нельзя тревожить. Несколько дней к нему никого не допустят. Вас, Александра Николаевна, в первую очередь.

Я понимающе кивнула и снова посмотрела на дверь палаты, чувствуя острую вину. И чтобы отвлечься, подумала, что в моём мире Рудневу давно бы назначили курс антибиотиков.

Например, пенициллин.

Когда занималась лечебницей, Морозовой, ради любопытства поискала в здешних медицинских журналах, что уже известно учёным о плесени. Так и наткнулась на работы Манассеина и Полотебнова, а заодно прочла о фарфоровых фильтрах. Всё собиралась расспросить Склифосовского, но то экзамен, то мост… Сейчас же откладывать разговор не имело смысла.

— Николай Васильевич, как-то я наткнулась на одно сочинение… — произнесла я, тщательно подбирая слова: — Сочинение фантастическое, но там упоминались имена учёных и их открытия. Наверное, автор хотел показать, что в своих мыслях опирался на некие научные труды. Впрочем, мне всё равно большая часть написанного показалась сказочной, но одна мысль не идёт из головы.

— Что за сочинение? — спросил Склифосовский. — Название помните?

— Ни названия, ни автора, к сожалению. Но имена учёных потом нашла в медицинских журналах и проверила, что они действительно занимались такими опытами.

— Жаль, что запамятовали, я бы хотел прочесть сам. Что ж, излагайте, — разрешил Склифосовский и, подойдя к окну, опёрся плечом о стену.

— Микробы живут не поодиночке, — начала я, стараясь говорить так, будто вспоминаю, — в воде, в земле, в гниющей материи их разом обитает несколько видов, и все делят между собой пищу. Тот, кто способен выделить вещество, подавляющее соседа, получает преимущество. Пастер с Жубером наблюдали, что посторонние бактерии мешают размножаться сибиреязвенной палочке. Значит, одни микробы действительно умеют давить других.

— Дальше, — потребовал профессор, не меняясь в лице, но глядя мимо меня, куда-то вдаль поверх правого плеча.

— Манассеин вырастил зелёную плесень в чистой среде и видел, что бактерии рядом с ней не живут, — продолжила я, внимательно следя за лицом врача. — Полотебнов применял её при язвах и получил уменьшение нагноения.

— Не саму плесень, — уточнил Склифосовский. — Мочил корпию в жидкости из-под неё и прикладывал к язвам.

Я выдержала его взгляд и продолжила:

— Так вот, он ведь прикладывал наугад. Не знал, что именно действует, сколько этого вещества в жидкости и почему одному больному помогает, а другому нет. И вот автор того сочинения поставил вопрос: а если измерить?

— Каким же образом? — в голосе профессора впервые проступило любопытство.

— Вырастить чистую культуру плесени на питательном бульоне, выдержать и пропустить жидкость через фарфоровый фильтр Шамберлана, — объяснила я, напрягая память. — Споры и нити останутся в фильтре, растворённое вещество пройдёт сквозь него. Затем взять две одинаковые культуры стафилококка. В одну прибавить чистый бульон, в другую фильтрат. Если в первой микроб растёт, а во второй перестаёт, дело не в самой плесени, а в том, что она выделяет…

Николай Васильевич молчал. Тут приоткрылась дверь палаты Руднева, вышла Дуняша, неся таз, прикрытый полотенцем.

— Допустим, рост прекратится, — Склифосовский проводил её взглядом и снова повернулся ко мне, — что дальше?

— Повторить с разными плесневыми грибками и микробами, — ответила я, загибая пальцы. — Найти наименьшее количество, при котором стафилококк и стрептококк перестают размножаться. И сравнить его с тем количеством, которое переносит живая ткань. Карболка ведь убивает микробов заодно с живой тканью, в этом вся беда антисептики. А тут вещество может оказаться ядом для микроба и практически безвредным для человека. И это стоит проверить в первую очередь. После испытать полученный фильтрат на животных и убедиться, что он не ядовит.

— А потом влить больному? — уголок рта хирурга скептически дёрнулся.

— Не сразу, — я отрицательно покачала головой. — Сначала наружно, на заражённую рану животного. Вводить такое вещество в кровь, не зная ни свойств его, ни дозы — безумие!

— Вы понимаете, что чтобы создать подобное лекарство, нужны годы исследований? — Склифосовский выпрямился и задумчиво провёл ладонью по бороде. — Вещество может оказаться нестойким, разложиться от нагревания, выдохнуться на воздухе, подействовать на один вид микроба и не тронуть другой. Наконец, убить кролика.

— Понимаю, — я подавила вздох разочарования. Но попробовать всё же стоило. — Поэтому и говорю о фантастичности рассуждений неизвестного мне автора.

В конце коридора появилась сестра.

— Николай Васильевич, вас ждут в перевязочной, — позвала она.

— Иду, — он поднял руку, веля ей не торопить его, и снова посмотрел на меня. — Запишите всё, что помните из того сочинения. Я снесу эти мысли в Институт экспериментальной медицины, там есть люди, которым за такие забавы платят жалованье. И Полотебнова спрошу, отчего он двадцать лет назад свои опыты забросил.

— Сегодня же запишу, — пообещала я, сердце взволнованно заколотилось. Надежда, вот что я почувствовала.

— А теперь поезжайте домой, Александра Николаевна, — хирург кивнул мне на прощание и направился в перевязочную.

Надежда Павловна убрала вышивание в сумочку. Мы спустились во двор, где служитель катил мимо крыльца тележку с бельём. Макар подал мне руку, помогая забраться в карету.

— В бюро, — велела я, устраиваясь на сиденье.

* * *

Интерлюдия

С Невы донёсся протяжный гудок парохода. В приоткрытое окно тянуло сырой вечерней прохладой, сквозняк едва заметно шевелил край тяжёлой портьеры.

В глубине кабинета темнели книжные шкафы. Между ними стоял кожаный диван с продавленным подлокотником, ближе к окну, у холодного камина, стояло два кресла. Свет лампы под зелёным абажуром ложился на сукно письменного стола, поблёскивал на серебряной чернильнице и желтил бумаги в раскрытой папке. Сидевший за столом седовласый мужчина неторопливо перевернул страницу.

Часы на каминной полке пробили десять.

Гость, тихо пристроившийся на самом краешке стула, покосился на циферблат, но встать и не подумал — отсюда уходили лишь тогда, когда отпускали.

— Задерживаю вас, — заметил хозяин кабинета.

— Ничуть. Хотелось бы ещё выяснить насчёт моста.

— Через Неву?

Посетитель быстро кивнул.

— Условия конкурса останутся прежними?

— Менять их сейчас незачем. Люди уже работают, готовят проекты. Любая перемена вызовет вопросы.

— А с комиссией?

Хозяин кабинета наконец поднял глаза.

— С кем следует, я поговорю. Пока достаточно знать, кто намерен участвовать и что собирается предложить.

Гость нервно провёл ладонью по колену.

— Ещё и об этом я хотел спросить. А что, если эта выскочка Оболенская тоже представит проект?

— Полагаете, представит?

— Судя по тому, что у неё творится в бюро, вполне может. И ведь непременно выдумает что-нибудь этакое… — и неопределённо повертел ладонью в воздухе. Резко нагнувшись вперёд, понизил голос до заговорщического шёпота: — Потопить её? Проекты, конечно, подаются анонимно, но выяснить, какой принадлежит графине, можно. А уж повод отклонить работу…

— Ни в коем случае! — резко остановил гостя седовласый.

Посетитель осёкся, опешив от неожиданности. Хозяин кабинета, громко захлопнув папку, отодвинул её в сторону.

— Никаких препятствий Оболенской не чинить.

— То есть пусть участвует? — осторожно уточнил собеседник, ничего не понимая.

— Более того, необходимо, чтобы она этот конкурс выиграла.