Глава 3

Ангара ткнула меня мокрым носом в щёку, и я проснулась.

— Ара, уйди, — пробормотала я, не открывая глаз, и натянула одеяло до самого подбородка.

Щенок шумно вздохнул мне в ухо. Меня качнуло, когда он переступил через меня, потоптался на месте и улёгся рядом, придавив боком.

За шторами было светло. Даже как-то слишком.

Я распахнула глаза и резко села. Ангара съехала с одеяла и возмущённо гавкнула.

— Который час⁈

Собака, разумеется, не ответила.

Часы на камине показывали половину девятого. Я уставилась на циферблат, несколько секунд соображая, что успела проспать. Совещание? Нет, вчера закончили новый эскиз и разошлись почти в полночь. Смету по мосту Лидваль тоже пока не доделал. Завод и Костович? Нет, там у него всё на мази. Стройка Морозовской лечебницы шла по графику, Звонарёв обещал сам проверить перекрытия. До подачи проекта осталось чуть меньше месяца, и мы вполне успевали всё переделать и оформить все необходимые бумаги для участия.

А ещё на ближайшие три дня команда выгнала меня из расчётной части, поскольку после изменения схемы каждый занимался своим участком и мои советы только отвлекали людей от работы. Глеб Андреевич прямо попросил не стоять над душой и не заглядывать в тетради хотя бы до вторника.

Мне впервые за месяц некуда было бежать.

Я осторожно легла обратно. Ангара немедленно положила голову мне на живот и прикрыла глаза. За окном стучали колёса, в глубине дома хлопнула дверь. Кто-то прошёл по коридору мимо моей комнаты.

Полежав с минуту, я поняла, что спать больше не хочу. В голове сами собой всплыли боковые пролёты. Если Тарасов уменьшит высоту арки, собственный вес снизится, зато усилия в затяжке возрастут. Надо будет проверить соединение нижнего пояса у опор. И гидравлика… Костович просил окончательно решить, за сколько минут мост обязан разводиться. Пять минут? Семь? Для Невы каждая лишняя минута остановленного движения…

Качнув головой, откинула одеяло, и тут дверь в спальню открылась. На пороге появилась Мотя с подносом. Увидев меня сидящей на краю кровати, она подозрительно прищурилась.

— Ты куда это собралась?

— Сначала умоюсь, — невинно ответила я и сунула ноги в туфли.

— А потом?

— Позавтракаю.

— А потом? — не отступала няня, поставив поднос на столик.

— Посмотрю почту.

— Уже посмотрели без тебя. Срочного вроде как ничего нет, — отрезала она и сдёрнула салфетку с чашки. — Пей, пока молоко тёплое.

Я послушно взяла чашку. Мотя осталась стоять напротив, сложив руки на груди. Вид у неё был такой, словно она перехватила опасного преступника при попытке бегства.

— После почты я могла бы ненадолго заехать в бюро, — осторожно продолжила я и отпила молока. — Просто узнать, всё ли у них хорошо.

— Плохо им от тебя, — фыркнула няня. — Вчера Глеб Андреевич сам просил, чтобы я тебя туда не пускала хотя бы пару дней.

— В бюро я могу заняться и другими делами…

— Займёшься, но не в бюро, — неожиданно улыбнулась Мотя и посмотрела на часы. — В десять придёт Пелагея Семёновна.

Чашка остановилась возле моих губ.

— Зачем?

— Платья мерить.

— Какие ещё платья? У меня их полный шкаф.

Няня подошла к гардеробу, распахнула дверцы и достала первое попавшееся платье тёмно-синего цвета и молча протянула мне.

— И что? — не поняла я.

— Надень.

— Сейчас?

— Сейчас, Сашенька.

Спорить не имело смысла. Я допила молоко, скрылась за ширмой и переоделась. Платье легко застегнулось, в талии между тканью и телом свободно проходила ладонь. Лиф топорщился возле груди, рукава морщили, а ворот оказался широковат.

Я посмотрела на себя в зеркало: за последний месяц лицо будто вытянулось, под глазами легли тени, скулы обозначились резче. На правой щеке темнела тонкая чернильная полоска — умудрилась испачкаться ещё вчера и не заметила, кожа на локте была содрана: два дня назад я налетела на угол чертёжного стола, но вспомнила об этом только сейчас, увидев синяк.

— М-да, — протянула я, повернувшись другим боком.

— Вот тебе и «полный шкаф», — сердито поджала губы Мотя и потянула ткань на спине. — Здесь два пальца убрать можно. А юбка висит, будто с чужого плеча сняла.

— Не с плеча, а с талии.

— Не умничай мне тут. Ну и как вам ваш облик, ваше сиятельство?

На «вы» она переходила, когда особенно сердилась.

— Ничего страшного, — я поправила ворот, — за неделю отъемся.

— За какую неделю? Через неделю снова забудешь, где столовая находится. Я вчера прислала тебе пироги. Сколько съела?

— Кусочек.

— Уверена?

— Возможно, даже два, — неуверенно предположила я.

— Ни одного! — припечатала Мотя. — Макар мне обо всём доложил!

— Зато архитекторы поели.

— Мне до них особо дела нет, у них жёны есть, пусть они о них и пекутся. Я же забочусь только о твоём здоровье, голубка моя.

Я сняла платье и вернулась к кровати в сорочке. Ангара тут же ухватилась за подол. Пришлось разжать ей пасть и отобрать ткань.

— Нянюшка, заказывать новый гардероб сейчас бессмысленно. Как только проект моста подадим, я начну нормально есть и всё вернётся на место.

— Пелагея Семёновна сошьёт два платья с запасом в швах. И бельё закажем, — будто не слыша меня, отчеканила Мотя.

— Бельё-то чем провинилось?

— А ты глянь, в чём ходишь, — проворчала няня, рассматривая мою сорочку. — Вон на рукаве чернила, манжета нитками пошла.

— Это рабочая сорочка, — я быстро спрятала руку за спину.

— Даже ночная? — приподняла брови женщина и поджала губы, после чего решительно подошла к туалетному столику и выдвинула ящик, где лежали перчатки. Верхняя пара когда-то была светло-серой, но после поездок на стройку приобрела неопределённый бурый оттенок. На указательном пальце правой перчатки темнело пятно от туши.

— Это что? — Мотя подняла их двумя пальцами.

— Перчатки.

— Это половая тряпка с пуговицами.

— Очень удобная половая тряпка, — не согласилась я и попыталась забрать несчастную пару.

Няня отвела руку.

— Сегодня купим новые.

— У меня есть ещё.

— Три пары. Одни порваны, вторые ты прожгла на заводе, а третьи вот.

— Там всего-то маленькая дырочка, — возмутилась я.

— Через неё палец видно.

— Естественное проветривание поможет в жару, — не выдержала я и рассмеялась.

Мотя уставилась на меня, стараясь сохранить суровое выражение, но губы всё же дрогнули.

— Бесстыжая, — буркнула она и положила испорченные перчатки на край комода. — Одевайся. Пелагея скоро придёт, а тебя ещё покормить надо.

Портниха явилась ровно в десять и привела с собой двух помощниц, нагруженных коробками, рулонами ткани и альбомами. Следующие полтора часа меня ставили на маленькую подставку, крутили во все стороны, прикладывали к лицу отрезы и втыкали булавки в будущий лиф.

Пелагея Семёновна была женщиной решительной. Моё мнение она выслушивала, однако исполнять не торопилась.

— Серое вам нельзя, Александра Николаевна, — объявила она, отложив подальше выбранную мной ткань. — Вы и без него нынче бледны. Возьмём зелёное.

— У меня есть зелёное платье.

— Оно суконное, не годится для тёплого лета. Я предлагаю пошить из шёлка, получится совсем другая вещь.

— И синее из фуляра, — распорядилась Мотя, одобрительно кивая на каждое слово портнихи. — Ещё жёлтое в цветочек можно.

— Нянюшка, мы договорились всего на два платья! — обернулась я к ней, насупившись.

— Где два, там и три, — улыбнулась Пелагея Семёновна и велела помощнице приложить к моей юбке очередной отрез.

К полудню я устала так, будто все эти часы вагоны разгружала. К этому времени мне успели заказать два прогулочных платья, один летний костюм для поездок, шляпку, бельё и четыре пары перчаток. Спас меня дядя Михаил. Он заглянул в малую гостиную, оглядел разложенные ткани и сразу понял моё положение.

— Сашенька, ты мне нужна, — торжественно сообщил он, пряча улыбку в бороде. — Дело не терпит.

— Какое? — я так стремительно шагнула с подставки, что едва не наступила на подол приколотой юбки.

— Поедем лавку смотреть.

— Она ещё не закончила, — мигом подскочила няня.

— Государственные интересы, Матрёна Ильинична, — дядя развёл руками. — Чайная торговля ждать не может.

— Можно подумать, без Сашеньки прилавок не поставят.

— Поставят. Только потом окажется, что не там.

Я бросила на дядю благодарный взгляд. Через четверть часа мы уже ехали к Сенной площади.

Помещение Оболенский снял на углу, на первом этаже доходного дома. Прежний торговец держал здесь бакалейную лавку и оставил после себя тёмные полки, длинный прилавок с потёртой столешницей и запах селёдки, въевшийся, кажется, даже в кирпичные стены.

У двери нас встретил старший приказчик Семён Архипович, корпулентный мужчина с аккуратными рыжими бакенбардами. Он поклонился дяде, затем мне и начал перечислять, что уже успели сделать: стены вымыли щёлоком, пол перестрогали, старые доски на складе заменили. Через два дня обещали привезти жестяные чайницы.

— А запах никак не убрать? — спросила я, осматриваясь.

— Со временем выветрится, ваше сиятельство, — Семён Архипович заметно смутился.

— Что-то я сомневаюсь, — дядя принюхался. — Я уже сколько дней велю искать, откуда тянет, а вы всё никак не найдёте.

Я прошла вдоль стены, заглянула под полки, затем открыла дверь в заднюю комнату. В углу стоял старый ларь, поверх него рабочие сложили доски. Здесь пахло сильнее.

— Это выносили? — спросила я, кивнув на ларь.

— Тяжёлый, — Семён Архипович переступил с ноги на ногу. — Думали после ремонта убрать.

— Вынесите сейчас же, — покачала головой я.

Приказчик позвал двоих рабочих. Ларь сдвинули, и под ним обнаружился узкий люк. Мужчины с трудом подняли крышку, и в нас мощно пахнуло сыростью и прогорклым рыбьим жиром. Дядя, зажав нос, осторожно заглянул вниз и выругался.

— Там бочка, — сообщил рабочий, посветив фонарём. — И ящик какой-то.

— Вот и причина вони, — Михаил повернулся к приказчику. — Вычистить всё до кирпича, побелить известью, люк оставить открытым на несколько дней, потом там ещё раз всё помыть.

Семён Архипович поспешно закивал и записал распоряжение в книжку.

Я вернулась в торговый зал. Свет падал из двух широких окон. Прилавок стоял вдоль дальней стены, отчего покупателю приходилось проходить через всё помещение, а продавец оказывался заперт между бочками и стеллажом.

— Его надо развернуть, — решила я, обойдя прилавок. — Поставьте одним концом к окну, другим сюда. Получится проход к складу, и приказчик сможет видеть весь зал.

— Я так сперва и хотел, — дядя прищурился, — но Семён Архипович говорит, покупатель должен пройти поглубже и разглядеть весь товар.

— В прежней лавке у нас всегда так стояло, — кивнул тот, внимательно нас слушая.

— И что продавали? — поинтересовалась я.

— Крупу, свечи, мыло, сельдь.

— За сельдью человек и в подвал спустится, если приспичит. Чай же выбирают не так. — Я подошла к окну и посмотрела, что увидит прохожий с улицы. — Здесь поставьте низкий стол. На нём три открытые чайницы с лучшими сортами, совки и весы. Не возле самой двери: сквозняк будет гонять пыль. Остальные образцы разместите на полках за приказчиком. Коробки светлые, названия крупные.

— А прилавок? — уточнил Михаил, уже примеряя новое расположение.

— Развернуть. Кассу поставить ближе к выходу, но так, чтобы до неё не дотянулись с улицы. Дорогие сорта держать за спиной у старшего приказчика, дешёвые ближе к складу. И уберите половину этих полок.

Семён Архипович посмотрел на стену с явным сожалением.

— Товару много будет.

— Давайте не захламлять пространство, — я провела пальцем по краю стеллажа. — Лучше чаще пополнять полки со склада, чем набить зал ящиками до потолка.

— А я говорил, воздуха здесь не хватает, — дядя довольно хлопнул приказчика по плечу. — Записывай.

— Пишу-пишу, ваше сиятельство, — вздохнул тот и снова раскрыл книжку.

У двери появился рабочий, державший в руках картонный рисунок будущей вывески. На зелёном фоне золотыми буквами значилось: «Чайная торговля графа М. К. Оболенского».

— Слово «граф» убрать, — попросила я, рассмотрев надпись.

Дядя удивлённо на меня обернулся:

— Это ещё почему?

— Потому что половина покупателей решит: у графа всё втридорога.

— А вторая половина подумает, что дворянин дрянью торговать не станет.

— Дешёвый сорт у тебя тоже будет.

— Дешёвый не значит дрянной, — возмутился Михаил и забрал картон у рабочего. — Тут имя отвечает за качество.

— Тогда напиши просто и ёмко: «Чаи Оболенского».

Дядя отошёл к окну, поднял рисунок и прищурился.

— «Чаи Оболенского», — повторил он, пробуя сочетание на вкус. — Нет, мне не нравится.

Мы спорили минут десять. Семён Архипович молчал и переводил взгляд с меня на Михаила, благоразумно не вмешиваясь. В итоге сошлись на «Чайной торговле М. К. Оболенского». Слово «граф» убрали, фамилию увеличили, а дядя выторговал маленький герб в углу вывески.

Перед отъездом дядя ещё раз прошёлся по залу, распорядился насчёт освещения и назначил открытие через две недели. Уже в экипаже он вынул из внутреннего кармана сложенный лист.

— Чуть не забыл, вот, от Черемныха письмо пришло, — и протянул мне.

Я сразу перестала улыбаться.

— Адрес есть?

— Есть. Аркадий пишет, Коул по-прежнему в Сан-Франциско. Контора на Монтгомери-стрит. Землёй торгует, комиссионные дела ведёт, связан с пароходчиками.

Внизу письма стояли имя и адрес. Всего несколько строчек, но при виде них моё сердце забилось чуточку быстрее.

— Что дальше? — дядя внимательно наблюдал за мной из-под густых бровей.

— Напишем ему письмо.

— Сегодня?

Я задумчиво посмотрела в окно. Наш экипаж как раз огибал телегу, доверху гружённую пустыми ящиками.

— Сегодня, — решила я и сложила лист.

Дома мы заперлись в кабинете. Михаил сел в кресло возле окна, а я устроилась за столом. Первые два варианта я скомкала: из них следовало, что я готова выкупить чуть ли не половину Аляски. Третье письмо вышло лаконичнее. Не растекаясь мыслью по древу, я перечислила лишь необходимое: участки у Ситки, на побережье Кеная и возле бухты Линн, цены, документы на землю, долги по налогам, глубину у берега, лес и ближайшие поселения. Отдельно попросила указать владельцев, готовых продать большие участки целиком, не дожидаясь раздела на мелкие.

Письмо подписал Михаил.

Я заклеила конверт и написала адрес.

— Значит, ты всё же решила в это дело ввязаться? — дядя взвесил письмо на ладони и остро на меня посмотрел.

— Однозначно, — серьёзно кивнула я.

— Ну, тогда с Богом! — он перекрестился и убрал конверт во внутренний карман.

До Сан-Франциско конверт будет добираться несколько недель. Ответ придёт ближе к осени, если Коул вообще захочет связываться с русскими чудаками. Затем начнутся проверки, адвокаты, банки, бумаги и долгие торги. В лучшем случае первые сделки мы заключим через год. До начала клондайкской золотой лихорадки оставалось около трёх лет. Я знала, что случится с теми землями, но не имела ни малейшего представления, что за это время случится со мной.

— Страшно? — негромко спросил дядя, заметив, как я нахмурилась.

— Немного, — призналась я и закрыла чернильницу.

— Денег жалко?

— Вовсе нет. Меня страшит будущее, — честно ответила я.

Он помолчал, затем поднялся, подошёл ко мне и положил ладонь на моё плечо.

— Доживём, — уверенно произнёс Михаил. — А потом ещё будем радоваться твоей прозорливости.

— Обязательно будем, — я накрыла его руку своей.

Затем с визитом ко мне приехала Зина.

Замужняя жизнь была ей к лицу. Щёки порозовели, глаза счастливо сияли, движения стали размереннее. На ней было светлое летнее платье и кокетливая шляпка. Она подошла ко мне и мягко обняла, а затем оглядела меня с головы до ног и нахмурилась.

— Ты похудела.

— Сегодня все решили мне об этом сообщить, — вздохнула я и позвонила, чтобы принесли чай. — Мотя с утра уже вызвала портниху и, как сама понимаешь, знатно меня разорила.

— Правильно сделала, — Зина сняла перчатки и шляпку, села на диван. — У тебя лицо стало острое, а под глазами синева.

— Спасибо, дорогая. После таких слов я почувствовала себя значительно лучше.

Она рассмеялась, но почти сразу отвела взгляд. Пальцы начали теребить край перчатки.

Я заметила это движение и села рядом.

— Что случилось?

— Ничего, — слишком поспешно отозвалась Зина и разгладила перчатку на коленях.

Я молча пристально рассматривала её точёный профиль. Она, чувствуя мой взгляд, опустила глаза. В гостиную вошла Настя с подносом, расставила чашки, вазочку с печеньем и молочник. Мы дождались, пока за ней закроется дверь.

— Саша, ты никому не скажешь? — спросила Зина, наклонившись ко мне.

— Если это не угрожает тебе или другому человеку, не скажу, — пообещала я.

— Василию тоже?

— Тоже.

Подруга глубоко вдохнула и положила обе ладони на живот. Жест получился весьма красноречивым.

— У меня второй месяц нет этих э-эм… Матушке, точнее, обеим матушкам сказать боюсь, заставят меня в кровати лежать, — выговорила она и покраснела до корней волос. — Сначала думала, после свадьбы всё сбилось. Потом по утрам стало мутить. Вчера позвала бабку, она маменьку принимала и тётушку мою. Та посмотрела, пощупала и сказала, что наверняка ребёнок.

— Ты хочешь этого ребёнка? — осторожно уточнила я.

— Очень, — Зина быстро кивнула. — Мы с Васей хотим. Он ещё не знает, я боялась обрадовать раньше времени. А потом эта бабка спросила про мою грудь.

— Про бронхит?

— Я рассказала, что зимой мне ставили чахотку, а потом доктор сказал, что её нет. Она всё равно нахмурилась. Послушала, как я дышу, и велела молиться, потому что женщина со слабой грудью может не вынести родов.

Последние слова она произнесла шёпотом. Я взяла её холодную ладонь в свою и мягко сжала.

— Бабка не врач.

— Она приняла больше сотни детей…

— Возможно, но откуда ей знать, как беременность влияет на лёгкие?

— А если права? — Зина подняла на меня испуганные глаза. — Мне иногда до сих пор трудно дышать, особенно по утрам. И кашель бывает. Реже, чем зимой, но бывает. Саша, если я умру, Вася один останется с ребёнком. Или ребёнок тоже… — она осеклась и прижала пальцы к губам.

— Сначала надо точно выяснить, беременна ли ты, — спокойно заговорила я после короткой паузы. — Я сегодня же напишу Верещагину. Вообще, тебе надо было сразу пойти к нему на приём, чего стесняться? Уверена, он посоветует хорошего акушера.

— Снова будет мужчина? — Зина смутилась ещё сильнее и высвободила руку, чтобы поправить и без того идеально лежащую юбку.

— Если ты не хочешь, найдём женщину-врача, — успокоила я её. — Но беременность должен подтвердить настоящий специалист, с образованием и опытом. Верещагин плохого врача не посоветует.

— А маменька узнает? — встревоженно уточнила она, сцепив пальцы на коленях.

— Только если ты сама ей скажешь, — заверила я и снова накрыла её руку своей. — Ни Верещагин, ни тот, к кому он тебя направит, болтать не станут.

Зина взяла чашку, но лишь согрела о неё пальцы.

— Как думаешь, я не умру? — спросила она едва слышно, не поднимая глаз.

Я медленно выдохнула. Хотелось тотчас пообещать, что всё закончится хорошо, она родит крепкого младенца, а через неделю будет выбирать ленты для чепчика. Только права на такое обещание у меня не было.

— Я думаю, слова бабки ничего не значат, — ответила я, глядя ей в глаза. — Хронический бронхит сам по себе не означает, что женщина не перенесёт беременность. Но делать вид, будто риска вовсе нет, я тоже не стану. Тебе нужен доктор, наблюдение и нормальное питание. Никаких тугих корсетов, душных комнат и поездок в дождь.

— Ты сейчас говоришь совсем как Мотя, — слабо улыбнулась подруга.

— Не вздумай ей рассказать, не то возгордится, — улыбнулась я в ответ.

Зина всё же положила в чай сахару, и ложечка в её дрожащей руке тихо звякнула о край чашки.

— Я хотела осенью заняться домом, — проговорила она и сделала глоток. — Василий нашёл особняк на Петроградской стороне. Небольшой, с садом. Там детская будет возле нашей спальни. Я вчера выбирала обои и вдруг подумала: а если меня в этом доме не будет?

— Будешь. Просто делай всё, что скажет врач. А если врач вдруг нам не понравится, найдём другого. Деньги, связи и возможность выбрать у нас есть. Вот ими и воспользуемся.

— «У нас», — повторила Зина, и её губы задрожали.

Я обняла её. Подруга прижалась ко мне, уткнулась лицом в плечо и несколько минут молчала. Потом отстранилась, промокнула глаза платком и сердито осмотрела влажное пятно на моём платье.

— Я тебя испачкала.

— Переживу.

— Переживёшь точно, — слегка прищурившись, она придирчиво осмотрела мой наряд. — Твоё платье, уж прости, не выдерживает никакой критики, — и тихо рассмеялась.

— И ты туда же, — простонала я, откидываясь на спинку дивана.

— Сашка, слушай, а Пётр Ильич как долго готов тебя ждать? — вдруг спросила Зина, задумчиво покрутив обручальное кольцо.

— Чего ждать? — опешила я.

— Он смотрит на тебя так, будто в комнате больше никого нет. Мужчина влюблён до невозможности, а ты… как ты там говоришь? Морозишься? Ты каждый раз делаешь вид, что рассматриваешь потолок.

— Ты как скажешь… Я не рассматриваю потолок, — вздохнула я.

— Конечно. Иногда ещё глядишь на шторы.

Я бросила в неё диванной подушкой. Зина засмеялась, успев прикрыться руками, и тут же вернула подушку мне.

— Скажи ему прямо, сколько ещё ждать, — посерьёзнев, посоветовала подруга, — так будет проще вам обоим.

Она уехала около шести. Я проводила её до кареты, заставила пообещать не звать всяких непонятных бабок и непременно наведаться к Верещагину, после чего вернулась в дом, думая, что Зина права и с Петром надо непременно серьёзно поговорить.

К ужину прибежал Васька. Мальчонку усадили на кухне.

Он, сидя на краешке стула, ел пирог с капустой и болтал ногой. Перед ним лежал плотный конверт. Увидев меня, Вася торопливо проглотил кусок и вскочил.

— Александра Николаевна, карточки готовы! — сообщил он и вытер пальцы о штаны.

— Салфетка для кого лежит? — нахмурилась Мотя, входя следом за мной.

Васька посмотрел на белую салфетку возле тарелки, затем на собственные штаны.

— Не заметил, — признался он и быстро вытер руки уже как положено.

Я села за стол напротив него. Мотя налила мне суп и поставила тарелку передо мной.

— Сначала поешьте, потом все разговоры, — вздохнула она.

— Так я быстро расскажу, — Васька подвинул ко мне конверт. — Всего двенадцать штук. Остальные Павел Карлович ещё печатает.

Первые снимки оказались обычными. Пожилая пара на набережной, семейство с двумя детьми, офицер рядом с экипажем. На четвёртой карточке виднелись ворота дома на Миллионной и спина мужчины в светлом сюртуке. Пятая вышла смазанной. На шестой я узнала Мореля. Французский инженер стоял возле кареты, разговаривая с неизвестным.

— Этот там часто бывает? — спросила я и положила карточку отдельно.

— Дважды видел, — Васька доел пирог и потянулся за вторым куском. — Позавчера вечером был до обеда. Каждый раз надолго заходил.

Я просмотрела ещё несколько снимков. На предпоследней карточке перед воротами стоял высокий мужчина. Фотограф поймал его вполоборота. Свет падал сбоку, лицо получилось чётким. Я придвинула снимок к лампе.

Полные щёки, короткие бакенбарды, маленькие водянистые глаза. Этого человека я пять часов рассматривала во время экзамена. Виктор Иванович Хомутов.

— Когда снято? — уточнила я, не отрывая взгляда от карточки.

— Вчера без четверти семь, — Васька перестал жевать, заметив выражение моего лица. — Он приехал один в карете без герба. Пробыл с час, вошёл и вышел через другую дверь, со двора.

— Ты хорошо его снял, — похвалила я и снова посмотрела на лицо Хомутова.

— Значит, аппарат мой? — осторожно уточнил Васька, но радоваться пока не решился.

— Скоро будет твоим.

Я положила снимок возле своей тарелки и посмотрела на Мотю.

— Няня, будь добра, кликни Макара и дядю Михаила тоже.

Мотя кивнула и быстро вышла. Я же посмотрела прямо перед собой невидящим взором.

Надо же, как интересно получается…