Глава 10

Интерлюдия

Фитиль догорал.

Савватеев добежал до связки в три шага, подхватил её за бечёвку и швырнул на середину двора, подальше от стены.

— Ложись!

Динамит ударился о булыжник, подскочил и замер посреди двора. Савватеев рванул прочь, но не успел укрыться. Взрыв вырвал булыжники из мощения, взметнул песок и щебень. Камни застучали по крыше, посыпались стёкла. Воздушная волна ударила Савватеева в спину и вдавила в стену. Некоторое время он не слышал ничего, кроме звона в ушах.

Потом вернулись остальные звуки. Орали сторожа, заходились лаем собаки с соседних дворов, где-то истошно ревел ребёнок. Ерёма что-то кричал с крыши склада, но слов было не разобрать.

Савватеев поднялся на колени и провёл ладонью по лицу. Пальцы оказались в крови, осколок стекла рассёк кожу возле виска. Он чувствовал боль на спине и боку. Впрочем, руки-ноги слушались, значит, остальное могло и подождать.

Посреди двора зияла выбоина. Несколько булыжников вырвало из мощения, в конторе и ближайшей мастерской не осталось целых окон, но стены устояли.

Буран и Гром лежали возле ворот, прижавшись к земле. Буран поднялся первым, мотнул головой и повернулся к дальнему забору, где перед взрывом шумел первый человек.

— Ко мне!

Псы подбежали. У Грома подгибались лапы. Савватеев присел и провёл ладонями по их шеям и бокам, проверяя, нет ли ран.

— Фёдор, останешься во дворе. Никого не впускать и не выпускать, к выбоине не подходить, в мастерскую не соваться. Семён, бери револьвер и за мной.

— А тот, на крыше?

— Думаю, Ерёма его обезвредил.

Фёдор побежал к воротам. Семён, оглушённый не меньше собак, двинулся следом. За калиткой Савватеев подвёл псов к тому месту, где стоял человек, бросивший во двор первый свёрток. Земля под забором была смята сапогами, на верхней доске темнела свежая царапина, а на расщеплённом краю застрял клочок тёмной ткани, вырванный, должно быть, из штанины.

Обследовали и место, откуда прилетела связка динамитных патронов. Буран опустил морду к камням, шумно втянул воздух и зачихал. Гром сунулся следом, но Савватеев успел ухватить его за ошейник. В щелях мощёного проезда темнел рассыпанный порошок. Савватеев растёр щепоть между пальцами, поднёс к лицу и почувствовал, как защипало в носу. Это был перец. Значит, тот, кто бросил динамит, заранее подумал о собаках. Первый положился на приманку: рассчитывал, что псы остановятся возле свёртка и за ним не пойдут. Второй чужой уловке не доверился и позаботился о себе сам. Предусмотрительный ирод.

Перец не уничтожал запах, но совать в него собачьи носы Савватеев не собирался, особенно после взрыва. К тому же беглец не оставил ни одной вещи, по которой можно было бы выделить его запах среди множества других. Поэтому он отвёл собак обратно к дальнему забору. Оба пса обнюхали примятую землю и обрывок ткани.

— Ищи!

Псы рванули вперёд.

Савватеев и Семён едва поспевали. След вёл узким переулком, огибал заводскую стену и пересекал пустую улицу. На мостовой Буран сбавил ход, несколько раз вернулся назад, описывая дугу. Гром отошёл к канаве, втянул воздух и свернул за угол доходного дома. У водосточной трубы нашёлся отпечаток ботинка, возле поленницы валялась сбитая щепка. Перед аркой Савватеев придержал Семёна за плечо.

— Стрелять, если пойдёт на нас. Не раньше.

За аркой открылся тесный двор, заставленный телегами и дровяными ящиками. Слева темнел проход на соседнюю улицу. Буран пересёк двор и вдруг повернул к сараям, а Гром пригнулся и исчез между штабелями досок.

Крак!

Смачно хрустнуло дерево и из-за сарая пулей выскочил мужчина, бросился к арке, но успел пробежать всего несколько шагов. Буран протаранил его в бок, сбил и тут же отскочил. Мужик перекатился и выхватил нож.

Гром подобрался к нему со спины и взял его за рукав, ткань затрещала, нож звякнул о камни.

— Держать! Не рвать!

Мужчина попытался встать, но Буран навалился ему на грудь и оскалился перед самым лицом. Беглец испуганно замер, прекратив сопротивление. Савватеев наступил на нож и отшвырнул его в сторону, затем ухватил задержанного за ворот и перевернул на живот. Семён стянул пленнику запястья ремнём.

— Кто послал?

— Не понимаю, о чём толкуете, — прохрипел в ответ тот.

Лицо у задержанного оказалось молодым, простоватым, с редкой светлой бородой. Савватеев обшарил его карманы. Деньги, спички, мятый носовой платок и более ничего. Поднял руки задержанного к свету, льющемуся из окна дворницкой. На правом обшлаге белел мелкий порошок, от пальцев пахло сырым мясом.

— Чем собак угощал?

Тот поглядел на пленителя исподлобья и промолчал. Издалека донёсся полицейский свисток. Взрыв поднял на ноги всю округу.

Обратно шли минут десять. Возле ворот уже толпились городовые и разбуженные жильцы соседних домов. Фёдор никого во двор не пустил и теперь спорил с околоточным надзирателем.

Ерёма спустился с крыши склада. Берданку он держал в правой руке, стволом вниз.

— Живы?

— Как видишь.

— Я про собак, — хмыкнул Ерёма, — ты как кошка, девять жизней, — добавил он, фыркнув в усы.

Гром подошёл к охотнику и ткнулся носом в ладонь.

— Псы целы. И смогли взять одного, — отозвался Ефим Прохорович.

Ерёма оглядел связанного.

— Интересно, однако.

— Весьма.

Пока Савватеев объяснялся с околоточным, один из сторожей принёс холстину, переброшенную во двор первым человеком. Свёрток развернули на камнях. Внутри лежали куски сырой говядины, обсыпанные белым порошком.

— Для собак приготовили, — Савватеев присел рядом, не касаясь мяса.

— Отчего же не взяли? — удивился городовой.

— Мои псы чужого без команды не берут.

Городовой уважительно и с опаской покосился на собак, лежавших возле задержанного и не спускавших с него жёлтых жутких в свете луны и фонарей глаз.

Мастерская уцелела, один нападавший лежал мёртвым на соседней крыше, второго связали. А вот третий смог уйти.

Савватеев поднял голову, осмотрел крыши, оконные проёмы и тут взглядом зацепился за несоответствие: верхнее окно механической, в которой каждый вечер оставляли щель в два пальца для воздуха, сейчас было распахнуто настежь.

Резко повернувшись к своим людям, отправил двоих за Александрой Николаевной и Костовичем.

* * *

Я проснулась от стука в дверь.

— Александра Николаевна!

В голосе Моти было столько тревоги, что сон как рукой сняло. Я быстро села в кровати и откликнулась:

— Входи.

Няня появилась со свечой в руке, на халат накинут широкий платок.

— Охранник с завода приехал, говорит, срочно.

— Сказал, что случилось?

— Мне не сказал, но Макару вроде как уже докладывает, — отозвалась она. — Они оба ждут тебя в кабинете.

— Помоги одеться, — попросила я, вставая.

Мы управились за несколько минут. Я выбрала первое попавшееся платье, волосы собрала и заколола шпильками. Мотя затянула на мне ботинки и накинула сверху пальто.

Макар и Фёдор ждали в кабинете, по лицу Еникеева стало ясно — новости неприятные.

— Динамит бросили к стене мастерской, но Савватеев успел откинуть его в сторону, — сообщил Макар, не дожидаясь вопроса.

— С ним всё в порядке? — стараясь не показать, как мне поплохело, спросила я.

— Да. Рассекло висок. Собаки целы.

— Остальные?

— Ерёма застрелил человека, который собирался поджечь другую связку на соседней крыше. Второго взяли живым. Был и третий, но он ушёл.

— Фёдор, расскажи всё с самого начала, — посмотрела я на охранника и села на ближайший стул.

Через десять минут мужчина смолк. В воцарившейся тишине я пыталась сложить услышанное в общую картину, но пока получалось плохо, мысли разбегались, руки предательски подрагивали.

— Костовичу сообщили?

— Послали за ним. И на Знаменскую тоже.

— Едем, — решительно подскочила я и шагнула к двери.

Мотя тут же загородила дорогу.

— Ночью, на завод, где динамит взрывали?

— Да, няня, именно туда.

— Тогда возьмите и меня.

— Нет, следи за домом. Сходи, пожалуйста, и разбуди Михаила Константиновича, он поедет со мной.

Ей мой ответ не понравился, но спорить она не стала.

Дядя вышел к нам через семь минут, в жилете поверх ночной рубашки и с сюртуком в руке. Галстук он завязывал уже на лестнице.

— Кого убили? — спросил он вместо приветствия.

— Из наших никого.

— Уже неплохо, — Михаил остановился на нижней ступени и посмотрел на Макара. — Еникеев, оружие при тебе?

— При мне.

— Тогда поехали.

Ангару с собой я брать не стала.

Улицы были пустынны. Экипаж выехал на Невский, у Знаменской площади свернул на Лиговскую и покатил к Обводному каналу. На востоке появилась серая полоса, фонари ещё горели. Макар сидел напротив и упирался ладонями в колени. Фёдор устроился рядом с возницей. Дядя отобрал у меня перчатки, которые я успела скрутить в жгут, положил их подле себя, и, посмотрев на Еникеева, спросил:

— Теперь по порядку. Что сгорело?

— Ничего не сгорело, бросили динамит во двор, Савватеев успел отшвырнуть его в центр двора. Стёкла выбило, землю разворотило.

— Стёкла вставим, яму закроем, — дядя помолчал, глядя на проносящиеся мимо тёмные витрины Лиговки.

Возле Обводного нас обогнал пожарный обоз, который вскоре свернул в другую сторону. Дядя проводил его задумчивым взглядом.

— Задержанный что-нибудь сказал? — снова посмотрев на Макара, уточнил он.

— Назвался Иваном Петровым.

— Изобретательно.

— Бумаг при нём нет, мелочь в карманах, да нож со спичками.

— На человека с рубцом с той карточки похож?

— Савватеев говорит, что сходства нет.

Возле завода стояли полицейские экипажи. За воротами собрались городовые, сторожа и рабочие из ближних домов, поднятые грохотом. Домой никто не расходился. Пахло сырой землёй и гарью. Посреди двора темнела внушительная выбоина, камни знатно разбросало.

Савватеев сидел на перевёрнутом ящике, пока фельдшер перевязывал ему висок. Буран и Гром лежали у его ног и подняли головы, едва я вошла.

— Хотел бы сказать, доброй ночи, Александра Николаевна, Михаил Константинович, но, увы, оно не совсем такое, — проворчал он вместо приветствия.

— Как вы? — спросила я, подходя ближе.

— Терпимо, — криво улыбнулся он. — Рассечение и синяки на спине, ерунда.

Я присела перед собаками. Буран позволил погладить себя по шее, Гром обнюхал подол моего платья.

— След подрывника не нашли?

— Нет. Он обсыпал мостовую перцем. Зато взяли другого. Догнали его, куртку ему порвали и руку прикусили.

Савватеев поднялся с ящика, придержавшись за стену, и кивнул на механическую мастерскую:

— Огнеслав Степанович уже там, — не успел он договорить, как из дверей показался взлохмаченный Костович.

— Александра Николаевна, мотор не тронут. Камни выбили окно, посекли верстак. Пойдёмте, покажу, — махнул он мне рукой.

Я вошла внутрь. Под ногами хрустело стекло. Один обломок пробил наружную обшивку и застрял в деревянной стойке, ещё несколько помельче изрубили дверь. Если бы Савватеев не отбросил динамит, боюсь представить, что стало бы с мастерской. Чертёжный шкаф выглядел относительно целым.

— Гляньте, — Костович кивком указал на скважину в дверце шкафа. Возле неё, на лаке, остались две короткие явно свежие царапины. — Давайте проверим, все ли бумаги на месте, — добавил он, снял с жилетной цепочки ключ, вставил в скважину и повернул. Замок щёлкнул и дверца открылась.

Костович вынул документы и начал перебирать свёрнутые листы. Каждый был перевязан лентой и снабжён номером. Мужчина дошёл до конца, вернулся к началу и пересчитал заново. Лицо у него слегка побледнело.

— Семнадцатого нет.

— Что на нём было?

— Испаритель. Сечения, размеры каналов, перегородки. — Он положил ладонь на край ящика и замолчал.

В воцарившейся тишине было слышно, как во дворе околоточный диктует что-то писарю. А потом Огнеслав Степанович вдруг с облегчением выдохнул и коротко, зло рассмеялся.

— Это нехорошо, конечно, но всё же им сегодня не повезло.

— Объяснитесь, — я подняла упавший стул и села на него.

— Семнадцатый — это мартовский вариант. Я его чертил, когда пробовал вести пары через две перегородки. На тёплом воздухе испарение шло, а в мороз проваливалось, мотор глох на третьей минуте. Я тот вариант бросил и переделал всё заново.

— А новый где?

— Дома, Александра Николаевна. Финальный чертёж я в этом шкафу не держу. Да и никогда не держал. Тут рабочие варианты и отвергнутые, а чистовик у меня в квартире, в комоде под бельём.

Вор знал номер листа. Знал, в каком шкафу тот лежит и как открыть замок. Не знал он единственного — привычек старого изобретателя прятать ценное можно сказать под матрас. От этой мысли я не сдержала смешок. А после вовсе рассмеялась, аж слёзы из глаз брызнули.

— Ох, Огнеслав Степанович! А как же сейф в конторе? Там кодовый замок, туда почему не сложили? Зачем под бельё? — отсмеявшись укоризненно поглядела я на него.

Костович не улыбнулся.

— А кто шифр знает?

Я открыла рот и закрыла.

— Степанида Кузьминична, — начал он загибать пальцы, — Аграфена Тихоновна, старший конторщик, вы и я. Пятеро. Сейф стоит в комнате, куда за день заходит человек двадцать. Ко мне домой не заходит никто, я двадцать три года живу бобылём и сам ставлю самовар. Считайте меня сумасшедшим, Александра Николаевна, но я лучше перестрахуюсь. Впрочем, моя паранойя уже дала неплохой результат.

Смеяться мне уже не хотелось.

Через порог к нам шагнул Пётр. Первым делом, он убедился, что я цела, потом оглядел выбитые окна и стену. Затем молча подошёл к шкафу, проверил замок, посмотрел на царапины и попросил Костовича составить список людей, входивших в мастерскую за последние две недели.

— Ерёму собираются увезти, — заметила я.

— Знаю, я говорил с приставом. Он даст показания и поедет в участок, но с назначенным мной поверенным. Возле убитого лежат четыре динамитных патрона и незажжённый фитиль. До протокола Ерёма свидетель, а не обвиняемый.

— Он стрелял, чтобы не дать взорвать мастерскую, — вздохнула я, вставая со стула.

— Именно так и будет записано, — Пётр снял перчатки и провёл пальцем вдоль скважины. — Дверцу не ломали. С оригинала был снят слепок.

— Могли и отмычкой, — возразил Костович.

— Могли, но тогда пришлось бы стоять здесь и перебирать варианты под фонарём. Проще заранее приготовить ключ.

— Посетитель со шрамом на ухе, — вспомнила я. — Он был здесь.

— И ему хватило времени, чтобы осмотреться. Но, полагаю, он действовал не один.

Мы вышли во двор. Ерёма стоял возле конторы под присмотром двух городовых.

— А я ведь так и думал, говорил Савватееву, что в столице скучать не придётся, — усмехнулся он, увидев нас.

— Вы видели лицо человека, бросившего вторую связку?

— Нет, лицо закрывал надвинутый башлык. Он знал, куда кидать, динамит лёг у самой стены.

— Почему вы не выстрелили в него?

— Просто не успел.

Ерёму отвели к экипажу. Я смотрела, как он забирается внутрь и негромко сказала Петру:

— Сделай, пожалуйста, так, чтобы на него ничего не навесили.

Мужчина кивнул и сжал мою ладонь в успокаивающем жесте:

— Всё будет хорошо.

Я посмотрела на часы. Начало шестого. За воротами уже стояли первые рабочие, их разворачивали по домам, но слух о взрыве летел по заставе быстрее ветра. К полудню о нём напишут газетчики.

— Нужно навестить Руднева, посоветоваться, — решила я, глядя на зевак.

Прежде чем уехать с завода, я по очереди выслушала всех очевидцев: Савватеева, Ерёму, Фёдора и Семёна. Их рассказы расходились в мелочах, но общая последовательность событий была ясна.

К восьми мастерскую опечатали. Двигатель разрешили накрыть, но не трогать. Костович остался составлять перечень бумаг и проверять остальные ящики, Савватеева фельдшер загнал в комнату при конторе, Буран с Громом улеглись возле двери, за которой скрылся хозяин, до этого получив воду и завтрак с заводской кухни.

Задержанного «Ивана Петрова» увезли. На вид ему было под тридцать, лицо обыкновенное, из тех, что забываешь через минуту.

В клинику мы приехали в десятом часу. В коридоре нас встретила Дуняша, в белом переднике поверх тёмного платья.

— Николай Васильевич велел больного не утомлять, — сообщила она. — Ему сегодня хуже.

Я тут же встревожилась, но настояла:

— Я на минуту, обещаю.

— Александра Николаевна, только вы войдёте к нему одна, Михаил Константинович, вам придётся обождать тут, — виновато посмотрела она на дядю и тот понимающе кивнул.

Руднев лежал на кровати и, казалось, спал. Лицо его осунулось ещё сильнее, щёки ввалились. Но стоило мне приблизиться к нему, как он тут же открыл глаза.

— Что случилось? — без приветствия, тут же спросил он, всё прекрасно поняв по выражению моего лица.

— Ночью пытались взорвать мастерскую Костовича, — быстро ответила я.

Руднев приподнялся, охнул от боли и снова опустился на подушки.

— Что уцелело? Люди не пострадали?

— В целом здание не повреждено, Савватеев легко ранен. Ерёма застрелил подрывника, второго взяли собаки. Третий ушёл.

— Порядок событий. С самого начала.

Я пересказала Рудневу всё, что узнала от очевидцев на заводе: от появления над забором первого человека до задержания его в проходном дворе. Руднев иногда меня останавливал и задавал уточняющие вопросы. Стоило мне закончить, он помолчал немного и резюмировал:

— Их было трое, и работали они по порядку. Первый поднял шум у дальнего забора и бросил отравленное мясо. Собаки и наблюдатель повернулись туда, и в эту минуту третий перелез с противоположной стороны и влез в окно. Он и был вором. Человек на крыше ждал, когда тот выйдет, чтобы взорвать мастерскую и таким образом скрыть кражу. Подрывник полез за спичками слишком рано, видно, неопытный. И поплатился за это жизнью… Вор под шум выстрела ловко покинул мастерскую и спрыгнул за забор. Он же и бросил вторую связку.

— Да, всё так. Собаки взяли того, который бросил мясо, а третий благополучно смылся, — вздохнула я.

— Говорите вынесли чертёж испарителя? — Руднев, поморщившись, потёр бок.

— Да. Вот только Костович держал там черновик.

— Кто-то ещё, кроме вас, знает, что чистовик хранится в его квартире?

— Пётр теперь тоже в курсе.

— Заберите у Костовича чертёж и спрячьте, Александра Николаевна, в банковской ячейке. Договор оформите на себя, доступ по подписи и ключу. Это важно и следует сделать немедля. К Огнеславу Степановичу приставлена охрана, я надеюсь?

— Обижаете, — улыбнулась я, — приставлена и давно.

— Кто главный.

— Антон.

— Добро, — удовлетворённо кивнул сбшник. — Есть и другая сторона, — переведя дыхание, вновь заговорил Руднев. — Тот, кто получил черновик, построит по нему испаритель. Полгода он будет занят этим прожектом, рано или поздно его инженеры поймут, что в чертеже есть ошибка. Но то только будет… Посему в эти шесть месяцев, Александра Николаевна, вы обязаны успеть получить привилегию на изобретение, а дальше хоть потоп.

— Главное, чтобы он раньше не догадался, что ему подсунули брак, — усмехнулась я.

— Ему не подсунули, он украл сам. Люди верят краденому больше, чем даденному на блюдечке, — Руднев поморщился, меняя положение на подушке. — Отсюда и наше поведение. Никаких опровержений, ни слова газетам. Полиции указать номер пропавшего листа без объяснений. Рабочим сказать, что после взрыва идёт проверка. Костовичу запретить упоминать мартовский вариант вслух, даже в кругу близких. Если на заводе сидит человек, который передал вору номер листа, он донесёт и об этом.

— То есть я должна молчать и позволить им думать, что их сегодняшняя диверсия удалась?

— Именно. Молчание сейчас на вес золота. Дальше. Установить всех, кто знал о ночном выпуске собак: служащих, поставщиков, бывших рабочих, жильцов соседних домов. Выяснить, откуда динамит. На крыше остались четыре патрона, на них бывает маркировка партии. Погибшего опознать прежде газетчиков, по сапогам и меткам прачечной. И найти человека с рубцом на ухе. Он единственный, кто может назвать человека, который помог ему получить настоящие дозволения.

Я посмотрела на тумбочку рядом с кроватью больного, увидела на ней фотографию человека без усов, и тут же взяла её в руки.

Незнакомец безразлично смотрел в объектив, белый рубец пересекал край левого уха. Дважды он вошёл на мои предприятия через ворота, при караульных. Кто-то рассказал ему о собаках на заводе и расположении постов. Оба дозволения, по которым он прошёл, были настоящими, с подписями моих служащих. Кто-то снял слепок с ключа Костовича, и вручил его ему. И я должна выяснить, кто та крыса, что ему помогла.