Когда невозможно молчать. Часть 2

Мне было тринадцать, когда это случилось.

Кажется, ничего особенного, обычный день…

Я гуляла с сестрой во дворе и в один момент увидела, как к ней подбегает здоровенная незнакомая собака. Меня поразило, что у псины была вся морда в какой-то пене, да и вообще странное поведение. Ее мотало из стороны в сторону, глаз за колтунами на косматой башке не было видно.

А мы как раз накануне в школе на ОБЖ проходили признаки бешенства у животных.

Я смотрела, как к сестре, мирно играющей в песочнице, несется псина, роняя с языка тягучие белые слюни, и понимала, что ничего не успеваю. Слишком далеко нахожусь. Не добегу! Сейчас сестренка поднимет голову, увидит собаку и закричит…

Сердце зашлось диким стуком… И я поняла, что кричу. Громко, очень громко, как никогда в жизни не кричала!

Кричу и машу руками!

Сестренка подняла голову от песка, повернулась на мой крик и удивленно скривила губки, готовясь заплакать.

Собака, уже заметившая меня и потрусившая в нужном направлении, опять посмотрела на маленькую девочку в песочнице.

Тогда я закричала еще громче. И побежала в сторону собаки.

Больше я ничего не помню. Бросок собаки, боль от укуса и мои попытки отвести от себя оскаленную дикую морду истерлись из памяти.

Пришла в себя в больнице. Голос был сорван, но в тот момент никто на это не обращал внимания. Проводилось полноценное лечение от бешенства, на кону стояла моя жизнь, а потому на все остальное просто не было времени.

А затем, когда я пришла в себя и попробовала говорить… Не получилось выдавить ни звука.

Опять были обследования, лечение, теперь уже психотерапевтическое, потому что с речевым аппаратом у меня все было нормально.

Я все слышала, все понимала. А вот говорить не могла.

Еще год я ходила к различным врачам, со своим диагнозом «психогенный мутизм». Большинство специалистов утверждало, что со временем способность разговаривать ко мне должна вернуться.

Но вот когда… Обычно сроки ставили от нескольких месяцев до года, а затем случай считался уже вне лечения.

Вот так я и оказалась вне лечения.

У бабушки в деревне как раз поселилась тетя Маня, которую все считали ведьмой, и мама начала меня туда возить все чаще, а затем вовсе оставила на два года, переведя в деревенскую школу.

Тетя Маня ничего не обещала, но регулярно поила меня какими-то травками. От них не было особенного толка, но мама успокоилась, решив, что сделала все, что могла. К тому же, сестра подрастала, требовала все больше внимания… И не была немой дурочкой.

Потому со мной перестали возиться, пустив ситуацию на самотек. Я доучивалась в городе, каждое лето неизменно приезжая в деревню.

Мне было там легче и спокойней, чем дома.

Почему-то я все время чувствовала себя виноватой перед мамой, что не могу никак заговорить и создала столько проблем. Мама не попрекала, но… Это как-то чувствовалось. Тяготило. И я всех тяготила дома. Маму, отчима, а затем и сестру.

А бабушке было все равно, говорю я или нет, она меня всякой любила.

Вот так и получилось, что с тринадцати лет голос я свой не слышала.

И потому то, что сейчас получается застонать, для меня — потрясение!

Даже большее, чем то, что делает со мной Большой Босс.

Я настолько в шоке от происходящего, что даже не сопротивляюсь, хотя вот только недавно бурно, насколько это возможно в моем случае, конечно, протестовала против… интима.

А то, что сейчас будет интим — очевидно.

Не зря же с меня брюки слетели с такой скоростью, что даже отследить их путь не успела.

Я чувствую, как горячие ладони раздвигают голые ноги, непроизвольно выгибаюсь и… поглощенная невероятным событием, пробую опять подать голос.

Но безуспешно! Безуспешно!

Неужели, это было разово? Неужели, это просто от переизбытка эмоций?

Конечно, врачи все, как один говорили, что такое возможно. Что я вполне способна заговорить в какой-то напряженный эмоциональный момент… Но… разве сейчас — самый напряженный?

Разве не тот, когда Большой Босс меня первый раз взял?

Если уж тогда я не заговорила, то сейчас…

Ах, черт!

Темирхан отслеживает мои эмоции и, клянусь, прекрасно их понимает, потому что пальцы его касаются промежности в самый нужный момент!

Как раз, когда я уже готова зарыдать от отчаяния.

И рыдание мое, неудавшееся, тут же переходит в стон.

Громкий такой! Который ни с чем не перепутаешь! И случайным его не назовешь.

— Ух ты… Да ты — громкая девочка, да, русалка? — хрипит Биг Босс и еще разочек проводит большим жестким пальцем прямо там, внизу. Да так правильно, черт, так нужно, что я выгибаюсь и шире раздвигаю ноги, подаваясь к нему. Сама! Бесстыдно! Словно… Словно кошка, которая требует кота.

Ужас, сладкий и порочный, охватывает все тело, и теперь мне откровенно плевать на то, что уже умею издавать звуки.

Я не делаю это специально, для того, чтоб проверить, не померещилось ли.

Я вообще себя не контролирую.

Особенно, когда палец, так правильно, так жестко двигающийся вверх и вниз, задевающий с каждым разом что-то очень чувствительное, какой-то очень острый участок тела, заменяют губы.

Горячие! Очень горячие! И настолько неожиданные, что я не просто стону. Я кричу.

Мне кажется, так громко, что даже оглушает!

Не понимаю, что происходит, мне одновременно невероятно хорошо и невозможно плохо. Разве так бывает?

Я хочу, чтоб прекратил, немедленно, немедленно прекратил, я же сейчас на кусочки… Я же сейчас не выдержу…

Ах, если остановится, я точно умру! Точно-точно!

— Давай, русалочка, еще покричи, так хорошо у тебя выходит…

Зачем он остановился? Зачем он… Напряжение, скопившееся в теле, проходит судорогой от низа живота до кончиков пальцев, я не могу понять, как унять эту дрожь, выматывающую, заставляющую сходить с ума и безостановочно хвататься то за подлокотник дивана, то за спинку, ладони влажные, скользят, и ощущение, что я тону, умираю, и, если мне сейчас не помогут, то ничто не спасет от падения в бездну.

— Скажи, что ты хочешь, русалка…

Он издевается! Он просто убить меня хочет!

Биг Босс что-то делает там, касается нежно-нежно… А мне не надо нежно! Мне надо — как до этого! И даже сильнее! Сильнее!

— Скажи-и-и-и… Давай, русалка, давай… Хочешь кончить? Скажи.

Он… Он мучитель! Он — зверь! Как так можно?

Темирхан опять прижимается губами внизу, целует так, как до этого в губы целовал… Нежно, опять нежно! Не надо нежно! Сильнее!

— Ах…

— Хорошо, русалка, хорошо… Давай еще разочек, скажи, что хочешь…

Горячие губы скользят выше, целуют дрожащий, сжимающийся в спазмах невыраженного желания живот… И это, оказывается, тоже эрогенная зона! Боже, я столько не знала о себе… Боже… Он меня убьет… Он меня просто убьет.

Пусть убьет.

Это так сладко.

Он меня мучает, мучает и мучает своими прикосновениями, пальцами, губами, дыханием обжигающим, доводя до крайности раз за разом и… останавливаясь!

Да даже в инквизиции ведьм пытали менее изощренно!

Я уже стону без перерыва, без остановки, выгибаюсь, судороги сладкие, томительные, все сильнее, все чаще… Губы все искусаны, сухие совсем… Хочу сама добраться, сама закончить эту пытку, но ужасный, гадкий, сумасшедший Биг Босс перехватывает мои пальцы, не пускает!

А затем его лицо опять оказывается напротив моего, горячая кожа груди касается моей, раскаленной, и это взрыв! Безумие!

Он смотрит мне в глаза, серьезно и одновременно бешено, шепчет в пересохшие губы:

— Кончить хочешь, русалка? Скажи?

— Да-а-а… — выдыхаю я, не соображая уже ничего совершенно… Зрачки Темирхана расползаются на всю радужку, он прижимается к моим губам и одновременно что-то делает там, внизу, пальцами, так, как надо, как мне сейчас остро необходимо!

И меня поглощает милосердная тьма. Наконец-то.