12
МИРОСЛАВА
— Йа Пташкна и этим все сказз-з-знно! — едва ворочая языком бурчала Мира, жалуясь уставшему бармену по ту сторону стойки на свою нелегкую судьбу. - Мня...миняя овбинить!!! Типа эт я ук...укралаа, пркинь, а?
Светик и Зинаида веселись на танцполе и, честно говоря, их мало заботили душевные терзания подруги. Ну вот такие друзья, куда ж от них деваться?! Сама выбирала.
— А нну и пу-у-усть! — горько икнула Мира и бармен, поморщившись, отвернулся от нее.
И правильно сделал! Ибо алкоголь — зло. Так и знайте! Да.
И Мира-то знала это, и старалась не злоупотреблять, но сегодня был особенный повод. Вернее, повод был уже два дня как — с того самого момента, как она с позором и едва сдерживаемыми слезами убежала прочь из дома Аверьянова.
— А он что? — округлив и без того круглые глаза в который раз спрашивала Светик. Она уже пять раз слышала эту душещипательные историю, но всякий раз все равно задавала этот вопрос.
— А что он? — плакала Мира. — Так на меня смотрел, будто я и правда кольцо это уперла.
— А ты что?
— А что я? Прошептала тихо, мол, не я это, а эта гадина как давай орать «Убирайся воровка, не то полицию вызову!»...
На этих словах Пташкина всегда начинала горько и громко реветь и девчонки даже какое-то время утешали её, но всякому утешению приходит конец, и уже спустя минут пять-десять они, позабыв про все не свете, неслись танцевать.
И так по кругу.
Вот и теперь Мира сидела за барной стойкой и сердце ее сжималось от обиды и позора. Не сразу она услышала звонок мобильного, а услышав, не сразу взяла трубку. Звонить перестали и она махнула рукой, даже смотреть не хотелось, кто там ее хотел сейчас.
«Да кому я нужна-а-а-а...» — кричала наивная Мирина душа, и сердце плакало крупными слезами из печальных серо-голубых глаз. И даже музыка, будто вторя ее страданиям, больше не колбасила — из динамиков ночного клуба лилась нежная медленная композиция.
И нет бы не трогал ее никто, нет же, черти их забери. Приперлись подруженьки, видать никто танцевать не позвал.
«А поделом вам, ведьмы плешивые!» — сердилась Пташкина на Светика и Зину, которые никак не хотели проникнуться ее горем и теперь весело щебетали о чем-то своём, не таком печальном и грустном.
Такая вот она дружба, мать её...
* * *
Звонок мобильного вывел из состояния, когда сон уже плотно пересекается с явью. Мирослава лениво потянулась к тумбочке, проклиная всех на свете, начиная от создателя мобильной связи и заканчивая собственной глупостью, и громко выругалась, когда уронила стакан с водой на пол. Характерный звон разбитого стекла как по мановению волшебной палочки прекратил мучительные и беспощадные веселые напевы мобильного и Пташкина сжала кулачки.
«Как же хочется спать... только теперь нужно наверное вытереть воду с пола...»
Мира на удивление бодро вскочила босыми ногами на пол (хотелось побыстрее собрать воду и лечь обратно спать) и закричала от пронзившей до самого сердца боли. Упала на кровать, в ужасе взирая на ногу, и слезы сами собой градом посыпались из глаз. Она попыталась сама достать осколки из раненой ноги, но кажется только сильнее вдавила стекляшки в кожу.
— Алло, скорая? — прошептала Пташкина из последних сил. — Приезжайте, кажется, я умираю...
Мира уже хотела было отключиться, но вовремя вспомнила, что дверь-то как-то нужно открыть, поэтому умирать повременила и на одной ноге, страдая и плача все громче и громче, поскакала к двери.
И уже на последнем издыхании встретила приехавших на вызов молодых фельдшеров. Повисла на груди у одного из них, наказав делать с ней все, что пожелает, и отключилась.
* * *
Очнулась Пташкина в белой палате. Потянулась и тут же охнула. Нога запульсировала острой болью, и она вдруг вспомнила всё. Ну как все... последние воспоминания — красивое, чуть небритое лицо фельдшера, и его сильные волосатые руки.
— Выспалась? — вместо красавца-фельдшера в палату вошла пожилая женщина-врач и с усмешкой посмотрела на Миру.
— Я... эээ... долго спала? — красная как рак Мирослава попыталась спрятать взгляд, но доктор только головой покачала.
— Ну как тебе сказать, часа три так точно. Напугала мальчиков на скорой, думали теряют.
Пташкиной стало стыдно. Очень стыдно. Ну правда.
— Славка причитал всю дорогу, мол, жалко, такая красивая и помрет.
— Так и сказал?
— Так и сказал. Ну вот что, отдохнула - пора и честь знать. Раны мы твои обработали, осколки вынули, швы наложили, ногу перебинтовали. Можешь домой ехать, больничный нужен?
— Как домой? А как же я поеду-то, а?
— Ну позвони кому-нибудь, пусть забирают, дома лечись, швы в поликлинику сходишь снимешь.
— Ладно, — вздохнула Мира, — сейчас вызвоню кого-нибудь.
И тут только поняла, что у нее с собой ни денег, ни телефона.
— Горе луковое. Давай наберу кого скажешь, поговоришь.
Позвонили Светику, но она в данный момент находилась на депиляции глубокого бикини и в ближайшее время освобождаться не планировала.
— Ну там запись потом через месяц только... — слегка оправдываясь щебетала Светик и Мира, не дослушав до конца, сбросила звонок.
Зина сама не знала где она находится, так как ночью из клуба уехала с бравым красавцем и тот пока еще сладко спал, а будить его так жалко и вообще может у нее продолжение будет и...
Маме звонить бесполезно, потому что она, как всегда, не слышит телефон. Положит его в доме, а сама до вечера на грядках.
Отец в командировке в Сызрани. Да и смысл ему звонить? Они ж не общаются. А про командировку она от его любовницы узнала, когда с той в магазине столкнулась.
А больше особенно звонить и некому, так получается.
В последней надежде Мира набрала почти забытый номер.
— Вадим, да я, да погоди, не ори. Беда у меня, помощь нужна. Как звонил? Я не брала? А... тебе самому помощь нужна? А что надо-то? А... убежище? Да без проблем. Ты меня только из больницы забери, и живи сколько хочешь. Жду.
* * *
С Вадиком Головановым Мирослава ходила вначале в одну ясельную, а затем в старшую группу детсада. Мамы, лучшие подруги с родильного зала, отдали детей в один класс, и уже даже хотели в один Вуз деточек впихнуть, даром что те невпихуемые, но тут уж ребята как могли воспротивились. Мира устроила трехдневную голодовку, не забывая правда по ночам втихаря подкрепляться, прячась за монументальным холодильником, а Вадик пообещал матери, что завтра же женится на первой попавшейся девушке, если она не бросит эту затею — выдать за него эту дуру Пташкину.
Обошлось.
Пути Голованова и Пташкиной на какое-то время разошлись и сошлись лишь через год в общей компании веселых студентов.
Солнечный жаркий май раскинулся ветвями пушистой сирени над головами романтично настроеной молодежи. И запах, что плыл по городу, растекаясь в воздухе и просачиваясь сквозь приоткрытые форточки и всевозможные щели, дурманил всех вокруг вот уже вторую неделю.
Ветровки сменили кофточки и легкие платья, грубые ботинки уступили место нежным туфлям и легкомысленным босоножкам, и тонкий цокот каблучков по бульварам и мостовым напоминал гражданам о мимолетности каждого мгновения и ненадёжности бытия.
А раз все так ненадежно и зыбко, то пора бы уже и предаться соблазнам и порокам и начать отмечать конец сессии, решили студенты философского факультета и таки начали.
Правда собрались они не за поиском смысла жизни, но пришли к нему спустя пару часов активных отмечаний.
Пташкина немного перебрала по неопытности и наивности (не видела она как ребята мешали девчонкам всякую неприличную бурду) и чуть было не поддалась всеобщему разврату и одному из смертных грехов, будь неладны эти юноши в своих гнусных намерениях! И только оказавшийся рядом Вадик спас ее от падения и морального разложения и два часа отпаивал дома водой с лимоном и крепким кофе. А когда она немного пришла в себя, потащил гулять по вечернему светящемуся городу. Вначале на набережную любоваться чернеющей вдали водой. И не скажешь так, что речка-вонючка, как её давным-давно в народе прозвали. Затем затащил ее в какое-то развеселое кафе, где три часа кряду гоняли песни Стаса Михайлова и Верки Сердючки, перемежая «рюмкой водки на столе» ...
Ночью Голованов провожал свою «всегдашнюю» и вечную подругу до дома и под развесистым кустом пьянящей сирени впервые поцеловал.
Тогда Мира думала, что это конец жизни, света, обморок и любовь навеки вечные.
….........
С Вадиком они встречались еще пару лет, пока не узнала Мира о его долгах, кредитах и других женщинах. Чувств плохих она к нему не питала, но вещи собрала быстро, в два счета. Впрочем обещала, что другом она ему останется навеки, но дружить будет издалека и осторожно. К чести Голованова, истерик он не устраивал, кары небесной на ее бедную голову не обещал и вообще вел себя вполне прилично.
Поклялся звонить и писать и пропал на четыре года.
Как у Пташкиной всплыл в голове номер бывшего, и как он до сих пор не сменил сим-карту — оставалось загадкой и тайной мироздания. С его-то побегами от кредиторов так вообще немыслимо.
Впрочем, Голованов объяснил это просто — симку он не выбрасывал, просто не на все звонки отвечал.
И вот теперь он говорит, что исправился, что жизнь наладилась и он расплатился с долгами... что в его жизни нет никаких других женщин, а есть только она, Мира, и сердце его переполнено любовью и вообще...
Пташкина прижалась к тавтологически холодному холодильнику. Ну не называть же его горячим, в самом деле! Стоять было немножко больно, и Вадик поддержал ее, а поддержав не удержался. Приблизился так, что дышать стало тяжело. Мазнул губами по Мириным губам и выдохнул ей в лицо «Мирраа...»
— Пусти! — Пташкина вдруг поняла, что не готова к такой горячей встрече.
Ну не теплится у нее в душе чувств к другу, чтоб его!
— Не пущу! Не пущу! Моя ты. Только моя! — дыхание Вадика становилось все прерывистее, взгляд все туманее и он крепче и крепче прижимал Миру к стене, покрывая шею поцелуями. — Помнишь, как тогда... в первый раз... под сиренью, а?
Мира, конечно, помнила...но почему-то вместо лица Вадима в этих воспоминаниях всплывало лицо шефа. А это все...давно это было. Да и кто сказал, что она простила его как мужчину, за измены? Другом был — другом и остался. И то как сказать...
— Пусти, говорю! Я тебя разве за этим звала?! Дурак!
Но Голованов будто слышать ее перестал. Смял до боли руки, прижал к холодному металлу, а Пташкина даже убежать не могла со своей-то ногой. И тут ей отчего-то вдруг стало страшно, отчаянно страшно. Никогда она не видела Вадима таким...таким...не таким в общем, как раньше.
Изменился... и сильно. Наколка на руке откуда-то взялась и взгляд этот полубезумный застыл на ее часто вздымающейся груди. Можно подумать от возбуждения, но нет же — от страха.
— Ты всегда была моей, ну ты чего, Птичка? Сладкая какая... ммм...
Залез под легкий халатик, то, в чем в больничку уезжала и в чем приехала обратно.
— Пусти придурок! — закричала Мира и попыталась пнуть его больной ногой, на здоровой стоять осталась. Но только взвыла от пульсирующий боли.
Вдруг Голованов как-то резко от нее отлепился, послышался удар, тонкий взвизг, мат и такой знакомый голос.
— Тебе же сказали, пусти, придурок!
* * *
— Он раньше такой не был... не такой бы-ы-ы-л... - размазывая слезы по лицу бормотала Пташкина, пока шеф успокаивающе гладил ее по головке.
— Ну-ну, не плачь, не стоит он того...
Голованов, все это время сопящий в углу, обиженно зыркнул в их сторону, но под властным шефским «цыц», тут же сделал вид, что внимательно рассматривает собственные ногти. Между прочим, не самые чистые.
— Да и не сделал он ничего такого, он меня можно сказать спас, — чуть успокоившись пробормотала Мира, — Зря вы его так отходили. И в больницу не поведешь его, придется вас в полицию сдавать. А вдруг посадят?! Нет, не годится!
— Ну знаете! — возмутился Лев, вскакивая с дивана, — Я её тут, видите ли, спасаю, а она...
Мира вдруг по-бабьи так, чисто по-бабьи всплеснула руками и запричитала. Тоже совершенно по-бабьи.
— Нет-нет, вы не так меня поняли! Просто Вадим мой бывший и он в общем-то не такой уж и плохой человек и...
— Все я понял как надо. Бывший так бывший. А там кто знает, может и будущий. Ладно уж, пойду я.
И пошел ведь. На выходе правда обернулся и грозно спросил:
— А может все-таки его того? — Лев провел тыльной стороной ладони по шее и кивнул на Вадима, вид у которого сейчас был до того жалок, что даже у Аверьянова на миг дрогнуло сердце. Но только на миг.
Пташкина даже испугалась немного, но виду не подала, только неуверенно покачала головой, прошептав:
— Нет, не надо. Он больше так не будет, правда Вадик?
Вадик усиленно закивал, словно болванчик и столько надежды было в его взгляде, столько страданий и сожалений...
— Да ну вас! — махнул рукой шеф, но все же подошел к вмиг сжавшемуся в комок Голованову и глядя в глаза твердо произнес:
— Еще раз...хоть пальцем...я тебе оторву все, что отрывается и на лоб приклею. Уяснил?!
Вадик испуганно кивнул и отполз подальше, а Пташкина кулачки сжала и за спиной Аверьянова показывала какой Вадик идиот.
Когда Лев обувался, она только-только сообразила спросить:
— Так вы зачем заходили-то?
Лев покачал головой, демонстративно закатив глаза, и направился к выходу, что-то недовольно бормоча себе под нос.
— Ну так что? Вы меня уволить приходили, да? Или это из-за кольца?
Сказала и голос вдруг осип совсем.
Аверьянов как-то странно на нее покосился и вновь покачал головой.
— Мне не очень хочется поднимать эту тему, — как можно тише ответил он, так, чтобы Вадик ничего не слышал. Вопрос вроде бы решен, или?..
— Что значит или? Я бы не была так категорична!
— Ну...вас никто не обвинял, думаю неразумно с вашей стороны, Мирослава Сергеевна поднимать это вопрос вновь.
Пташкина даже запыхтела, наливаясь багровым румянцем.
— В смысле неразумно поднимать? Вы что, вы всерьез думаете, что это я взяла это кольцо, да? Так значит вы ей поверили?!
Аверьянов отвел взгляд, рукой взялся за дверную ручку, желая поскорее уйти. Но от разъярённой Мирославы еще никто просто так не уходил.
— Ну-ка, ну-ка... это значит вы пришли за моими признания-я-ями... - зло протянула она, наступая на шефа, — И что же вы хотели от меня услышать, дорогой шеф, а?
— Что-что... да ничего я не хотел от тебя услышать. Эх...дура ты, Пташкина! — вздохнул Лев и вдруг прижал Миру к стене.
Ее сегодня все прижимали — то к стене, то к дверце холодильника. Хотя надо сказать шеф прижал так, что дыхание сперло от перехватившего вдруг сердце волнения. Аверьянов склонился над ней, заведя её тонкие запястья над головой и прошептал, глядя в глаза:
— Такая ты дурочка маленькая...
И не успела Мира как следует возмутиться его словам, как шеф впился горячим поцелуем в ее нежные мягкие губки. Целовал вначале осторожно, будто пробуя на вкус, словно угадывая рамки, за которые она готова его впустить. Затем все глубже проникая языком сквозь зубки, втягивая податливые губы, и мял их и прикусывал...
А она… она наслаждалась этим сумасшедшим мгновением. Сладким и разрезающим все на «до» и «после» мгновением.
Мира лишь на секунду открыла глаза, но лучше бы не открывала, ей богу! В дверном проеме застыло изваянием перекошенное от злости лицо Голованова и она, чего-то вдруг испугавшись, резко отстранила от себя Льва. Опустила голову, отчего-то чувствуя себя безумно виноватой.
— Иди...чего ты... Не надо было. Я не хочу этого. Глупости какие-то…— прошептала она одними губами Льву и тот вдруг резко переменился.
Усмехнулся, поджав губы, глядя то на Миру, то на Вадима и зло выдохнул:
— Его точно стоит оставлять здесь?
— Да, я разберусь. Все нормально, - еще тише ответила она и еще ниже опустила голову.
— Ну смотри, — покачал головой Аверьянов и ушел, резко закрыв за собой входную дверь, а перед глазами Мирославы еще долго стояло его перекошенное лицо после е слов «иди», и она поняла, что именно сейчас совершила ошибку. И нет бы ей броситься за ним, догнать, объяснить. Ведь он наверняка все не так понял. А как он понял? А как сказала, так и понял.
Она доковыляла до кухни, схватила телефон и пять раз подряд набирала ему сообщение, но так ни разу и не отправила. Вздохнула, села на диванчик и заплакала, украдкой прикасаясь к опухшим от поцелуев губам.
Вадим присел рядом, все еще держа голову вверх, хотя кровь из разбитого Львом носа давно уже не шла.
— Ну какого черта ты появился, а? — сердито и как-то обреченно она задал вполне себе риторически вопрос, и ответа на него не ждала, однако Вадим ответил.
— Мне нужна помощь, Птичка. Есть где укрыться кроме как здесь?