17. С добрым утром.

Просыпаться совершенно не хочется.

Я так давно не высыпалась… А тут — утро уже явно не раннее, вокруг тишина, почти до самой маковки меня укутывает теплое одеялко, а на талии лежит крепкая мужская рука.

Боже, как давно я не позволяла себе ничего подобного.

Стоило так бояться. Может, и страшно, но какой же кайф в результате. И на душе такая тишь, в кои-то веки. Будто одной вот этой руки достаточно, чтобы отвести от меня и ураган, и цунами.

И как тут просыпаться?

Не-е-ет, хочется только сильнее укутаться в одеялко, двинуться спиной, наткнувшись на мужскую же грудь, добиться, чтоб сосед по кровати в полудреме прижал тебя к себе покрепче и поглубже уйти обратно. В негу.

Вот если бы еще так противно не зудел телефон…

Эта сволочь вибрирует на тумбочке, безумно меня раздражая и заставляя подрагивать стоящий рядом стакан с водой.

Минуту я надеюсь, что звонящий возымеет совесть и усвоит, что в такую рань, в воскресенье звонить не стоит. Даже если сейчас вдруг за полдень — воскресенье же! Дайте чуть-чуть поваляться. Спрятаться под одеялом от всего того вороха забот, что меня ожидает.

Ага, сейчас.

Минута. Две. Три…

Под конец копошиться уже начинает даже мужчина за моей спиной, и я начинаю ощущать себя нехорошо. Мой же телефон зудит и мешает спать.

Волевым усилием я таки переползаю поближе к краю кровати, нашариваю телефон почти вслепую — ресницы разлеплять совершенно не хочется, кладу таки трубку себе на ухо.

— Да-а… — выходит не особенно приветствие, скорее зевок.

— С добрым утром, милая, — как может теплый голос Ника оказаться холодным душем? А вот очень даже может. С кем же это тогда я…

Я распахиваю глаза, торопливо промаргиваясь. Вчерашний день — картинка, на которой я не фокусировалась, быстренько восстает в моей памяти особо крупными паззлами. Судя по всему, мелкие еще на подходе…

Скачки, Ник, опирающийся на плечо медички и нетвердым шагом шагающий к машине медиков, вино, что притащила Клингер, и Ветров… Очень много Ветрова. Ох-х…

— Я тебя разбудил, да? — голос Ника в трубке становится виноватым, в то время как я прикусываю губу от понимания, кто именно сейчас может оказаться моим соседом по постели.

— Да, немного, — тихонько произношу я, ощущая горло слегка осипшим, — у тебя все нормально? Ты в больнице или все-таки отправился домой?

— Если бы меня отпустили, я бы не домой рванул, — вздыхает Ник с очень красноречивым подтекстом, а я в уме возношу осанну тому, что его не отпустили и он не застукал вот это все. Иначе бы картинка вышла… Маслом!

— Ты меня навестишь? — мягко просит Ник, и я прикрываю глаза, будто на моей шее плотно сомкнули удавку. Но навестить — это нормально.

Да и поговорить нам, судя по всему, есть о чем…

— Конечно, навещу, может быть, завтра?

— Было бы волшебно.

Ох, вряд ли ты так будешь думать, Ник, после моего визита…

Тело за мной приходит в движение. Я осознанно отстраняюсь от самой страшной мысли, кто бы это мог быть, вариантов у меня на самом деле очень немного. Но…

Все против меня.

И мужские руки крепче прихватывают меня за талию, плотнее придвигают к себе.

— Ну, с добрым утром, родная, — сопровождается поцелуем в плечо. Еще и об шею мне своей щекой небритой трется! Да что он там о себе возомнил?

И все-таки, господи, спасибо, что он сказал свое «доброе утро» шепотом! Иначе… Пока на прямой линии Ник… Это было бы… Кхм!

— Ник, я тебе перезвоню позже, ладно?

Сбрасываю вызов я торопливо, даже не дождавшись ответа, пока сердце прыгает где-то в горле. Твою мать! Твою, Виктория Титова, мать, да научить тебя не пить, и не делать глупостей по пьяни!

Переворачиваюсь лицом к «соседу» я уже практически в панике, потому что почти догадалась. И совсем не готова оказываться лицом к лицу с правдой.

Да!

Да-да-да — все я угадала верно! И одно только тихое «не-е-ет», которое достается только той подушке, в которую я уткнулась лицом. Лишь бы не видеть этой довольной, ужасающе выспавшейся рожи…

Память услужливо подбрасывает горсточку мелких «паззлов» о вчерашнем вечере.

«Это все, что ты можешь. Молча уйти. Молча вышвырнуть…»

Я это сказала? Ему? Боже, почему я не родилась немой, а?

Ведь достаточно было того, что я ему высказала в первый раз. Ведь самое верное решение — делать вид, что меня уже не волнует его уход. Все что угодно, но не это. Ведь есть куча всего другого, к чему я могу выдвинуть претензии. И почему из раза в раз из меня лезет именно это?

Если бы я могла — я бы расковыряла ветровскую черепушку, чтобы узнать ответы на свои вопросы. Что было? Чего не было? И почему не было?! Настоящее почему, а не то, что он мне там наплел…

«Я тебя хочу… Но не так… Ты не в себе» — припоминаю, осевшее где-то на краю сознания. Правда? Глюк?

Это не может быть Ветров. Это не могут быть его слова. Да, с каких пор я для него не девочка для развлечений? С каких пор он отказывается от того, что ему фактически положили в руки? Да он же только хотелками своими и живет. Чего еще ему от меня может быть нужно?

Горячие пальцы касаются моей спины. Сейчас я ощущаю все настолько остро, что, кажется, от этих пальцев расцветают на моей футболке обугленные круги.

— Вик, ну скажи что-нибудь…

Ну, раз ты так просишь, дорогой!

Я резко сажусь, покрепче прихватываю подушку, обнимая её, будто есть шанс укрыться от этих бесцеремонных, бессовестно-синих глаз.

— Что! Ты! Тут! Делаешь!

— Я тут спал, — невозмутимо откликается Яр, закидывая руки за голову, — ты меня попросила. Не помнишь?

Увы…

Лучше бы я не помнила!

Черт побери, это вино! Черт побери, Клингер, что его притащила!! И черт — побери уже наконец меня!!!

Яр такой спокойный, что не возмущаться этому просто невозможно. Просто смотрит и ждет нахлобучки. И как я могу его разочаровать в таком случае?

Я только-только набираю в грудь воздуха, чтобы разразиться гневной тирадой на тему — куда именно Ветрову нужно идти и с какой скоростью, как тихонько поскрипывает дверь спальни.

— Доброе утро, мамочка, — позевывает мое сокровище, и тут же добавляет с ощутимо возросшим оптимизмом, — и доброе утро, папочка!

Черт. Черт-черт-черт!

Когда я оборачиваюсь — Маруська сияет как начищенный пятак. И я не успеваю ничего сказать — она с разбегу плюхается к нам, между мной и Ветровым, и одной рукой обнимает его, а второй — тянется ко мне.

Господи…

— Ну, иди уже к нам, мамочка, — насмешливо роняет Яр, сползая поближе к Маруське. И его взгляд как вызов, вызов мне самой — осмелюсь ли я оказаться к нему ближе, или…

Маруська куксится, недовольная моей задержкой. Для неё все по-другому. Для неё мама и папа рядом, не ругаются, какое счастье, а может быть, уже даже помирились!

Я с искренней ненавистью отшвыриваю от себя подушку, взглядом рассказываю Ветрову, с каким удовольствием я бы врезала ею по его наглой морде. Раз десять.

Ладно. Я дам моей дочери эти семейные обнимашки, а потом объясню, что нет, мы с её папой не помирились. И не вместе. И не все так просто. Просто… Просто ему спать было негде, я его пожалела и разрешила ему остаться, и так далее... Мать Тереза, блин.

Надеюсь у Ветрова хватит совести не рушить мою легенду.

Я опускаюсь обратно на простыню, позволяя Маруське прихватить и меня за шею, опуская свою руку на её спинку. Ох, сокровище мое, ты даже не представляешь, сколько всего твоя мама ради тебя готова вытерпеть.

Даже твоего папу рядом. Дозированно, конечно, но все-таки.

Будто подслушав мои мысли, Ветров касается моего локтя пальцами. Горячими, сухими и совершенно наглыми. Какого черта он себе позволяет?!

Я вздрагиваю, как от удара током, распахиваю глаза и практически тут же утопаю в ультрамариновых, бездонных, раскаленных озерах глаз Ветрова.

Он может этим взглядом брать в плен целые города…

Взгляд мужчины. Настоящего, сильного, безжалостного хищника. А я его помню совсем мальчишкой...

Его пальцы никуда не убираются, а сбегают вниз по моему запястью, к кисти рук, оставляя за собой будто самую настоящую полоску ожога.

На языке у меня вдруг становится так сухо, как очень давно не было.

— А кто тут не чистил зубы? — на самом деле сказать это без запинки у меня получается ценой очень больших усилий. И разорвать наш с Ветровым контакт взглядов у меня с первого раза не получается. И со второго тоже...

Но все-таки Маруська виновато шевелится и сползает с кровати, и мне удается самой отвернуться и побороть это чертово наваждение. И сбежать. Быстренько сбежать, прихватив в охапку свою одежду, заныкаться в спальне Маруськи, чтобы отдышаться и привести в порядок хотя бы мысли.

Нет, я не должна позволять этому работать. И влиять на меня! Нужно взять себя в руки. И озаботиться завтраком. Его можно было заказать, конечно, как мы сделали вчера с ужином, но я, узрев в планировке дома кухню, запланировала нормальный человеческий завтрак, возможно даже немного шикарный, но все-таки.

Мы даже заехали закупиться продуктами вчера с утра, так что теперь мне есть из чего наколдовать омлет и с чем поджарить гренки.

Готовка отвлекает. На некоторое время, по крайней мере. Пока в эту самую кухонку не вторгается Ветров. Казалось бы — всего лишь встал в дверях, не делая ни шага в мою сторону, но в мою спину будто впились два горячих лазера.

— Прекрати на меня пялиться, — я с трудом унимаю дрожь в руках и сосредотачиваюсь на нарезке зелени, — и не отвлекай женщину, когда у неё в руках нож.

— Ты частенько говорила это, когда серьезно злилась, — Яр издает легкий смешок и все-таки делает два шага мою сторону, останавливаясь у холодильника, — я только по этой фразе определял, что действительно сильно накосячил и проблема требует экстренных мер решения.

Мне хочется прикрыть глаза от подкатившего к горлу кома. Потому что лично я помню его “экстренные меры”. И обычно никакая посуда, из той что стояла на столе, не выживала.

Господи, вот умудрилась же брякнуть именно это. То, из чего Ветров неминуемо вытянул похабные воспоминания. Такие горячие, что у меня, кажется, волосы сейчас задымятся, просто потому, что я нечаянно их вытащила на свет.

— Сейчас ты этим наши проблемы не решишь, — произношу я отрывисто, умалчивая “да и ничем не решишь”. На мой взгляд — это очевидно. Если Ветров хочет игнорировать очевидное — пусть. Вряд ли у него это получится долго.

Ох, как я его недооцениваю...

— Я знаю, что не решишь, — Яр делает еще два шага и оказывается вплотную за моей спиной и касается моей шеи самыми кончиками согнутых пальцев, — и очень жаль, что этот метод нам сейчас не подходит.

— Ветров, ты… — он придвигается ближе ко мне, и я натыкаюсь бедром на очень уверенное доказательство его честности, и чуть не прикусываю себе язык до крови. Твою ж мать, Ярослав Олегович. Ты все позволяешь себе и позволяешь столько лишнего, будто пара жизней лишних в запасе завелась.

— Ты только представь, каково мне с этим все это время ходить, — ухмыляется этот гад, утыкаясь в мои волосы над самым ухом, заставляя снова мою кожу покрыться мурашками, — каждую секунду, пока ты рядом.

— Ты с ума сошел, да? — я все-таки откладываю нож от греха подальше и разворачиваюсь к Ветрову лицом, изо всех сил давя в себе желание замереть и поддаться одолевающему меня параличу.

Он не отвечает. Лишь продолжает надо мной нависать, обжигая мое лицо своим горячим дыханием. И смотрит. Смотрит! Еще чуть-чуть — и мое нутро осядет как оплавившийся воск…

— Когда мы все уладим, — тихонько, на самом пределе слышимости сообщает мне Ветров, — я не выпущу тебя из постели месяц. Буду носить тебе туда еду, кормить тебя только со своих рук и наверстывать упущенное за эти восемь лет. Может, после этого мне полегчает, как думаешь?

Боже, как же я его ненавижу. Вот за этот вот лицемерный тон, такой убедительный, такой искренний. Такое искусство лгать достойно восхищения, а мне только хочется его убить. Чтобы больше не врал мне прямо в глаза.

И все-таки он спятил. Окончательно и бесповоротно. Настолько убеждён, что я ему уступлю и вдруг забуду, что он для меня сделал.

— Что ж ты не брал, когда предлагала, — в этом вопросе получается больше обиды, чем я ожидала. Меня это задело? Чудовищно!

— Это не то, что мне нужно, я же говорил вчера, — дыхание Ветрова в моих волосах становится только жарче, — мне нужно все. Вся ты. На меньшее я не согласен.

— Зачем тебе то, что ты уже однажды вышвырнул на помойку? — ядовито откликаюсь я и бочком ускальзываю подальше, избавляясь от парализующей близости Яра. — Сколько уже раз мне говорить тебе, чтоб ты оставил меня в покое?

Нет, это все острая нехватка личной жизни.

Только поэтому я реагирую на близость мужчины вот так.

Что-то на Ника ты так не реагировала.

Интересно, как можно заткнуть внутренний голос?

Яр не успевает мне ответить, хотя ответ явно у него назревает. Но тут в кухоньку шмыгает Маруська, с намытой мордашкой и даже расчесанная, плюхается за стол и смотрит на меня умоляюще. Нашу дискуссию приходится отложить.

— Мамочка, а папочка может позавтракать с нами?

Это плохая идея. По тысяче причин. В основном потому, что пока Ветров находится рядом — со мной происходит какая-то дичь. И несу я чушь, и делаю все не то, не сразу и как-то криво. Но я обещала, что не буду чинить им препятствий.

— Нет, солнышко, к сожалению, мне очень нужно идти.

Меньше всего я ожидала этих слов от Ветрова.

Меньше всего я ожидала увидеть на его лице спокойствие и легкое сочувствие. Будто именно он сейчас позволяет мне передышку, ощущая, что я балансирую где-то на грани между истерикой и самым опрометчивым решением моей жизни.

Оставляет в покое. Как я и попросила.

— Ну-у, па-а-ап, — Маруська куксится, пытаясь выморщить нужное не мирно, так слезами.

— Котенок, у папы правда есть дела, — Ветров опускается на корточки, заглядывая нашей дочери в лицо снизу вверх, — и они просто требуют, чтобы я немедленно ими занялся. Мы еще увидимся сегодня. Договорились?

Он на самом деле хороший дипломат, потому что Маруська хоть и продолжает дуться, но все-таки кивает. Я даже невольно восхищаюсь, потому что у меня этот тон получается выдержать далеко не всегда.

Ветров жмет Маруське лапу, это выглядит чудовищно серьезно, а потом поднимается и направляется к двери.

Останавливается только на секунду, чтобы обернуться. Ко мне.

— С тобой мы тоже увидимся, Викки, — говорит Яр, будто на прощанье, — скоро. Я буду ждать этой встречи.

А я — нет. Я этой встречи уже практически боюсь. И с удовольствием бы её избежала.

Только увернуться от деловых переговоров генерального директора с представителем его инвестора я могу лишь чудом. Ну, или ценой рабочего места.

На такие жертвы я все-таки пойти не готова!