7. Необходимость поражения

Господи, и как у меня из головы вылетело, что да — он занимался конным спортом, по настоянию матери и занимался. И конкуром, и выездкой, правда бросил лет в восемнадцать, но… Судя по всему — вернулся к этому хобби уже после нашего развода. В седле Милорда он держался уж больно уверенно.

Спланировал. Все четко спланировал, от навязанной нам болтливой Олеси — теперь четко ясно, в чьих именно чаевых она была заинтересована, до вот этого неторопливого шага к нам.  Вальяжного. Самоуверенного.

Наверное, именно так чувствовала себя идущая по углям и ножам русалочка. Парадокс — шагает к нашу сторону Ветров, причем твердо так топчется темными сапогами по светлому песку, а кровью от каждого шага истекаю я. Будто каждый шаг — это удар топором именно по моей шее.

Когда уже моя голова наконец отвалится, а?

Лучше б никогда, ведь это будет означать, что я сдалась и проиграла в этой войне. Ему — не проиграю. Не мою дочь.

Осталось понять — как сейчас выиграть?

— И-и-и-и… — Маруська это даже не выдыхает, она это попискивает, судя по напрягшимся как у ловчей плечиком — моя дочь сейчас словила что-то вроде фанатской эйфории.

Еще бы, она её не словила.

Такой! умелый! наездник! И к нам идет!!!

Конечно тут будет: И-и-и-и!

По крайней мере — я в семь лет, очутившись со свежевознесенным мини-кумиром, тоже так бы и пищала. А в те времена кумиром мог стать даже дяденька, что поднял двух взрослых тетенек, хотя уж я-то точно не мечтала о тяжелой атлетике. И даже о тяжелоатлете не мечтала, мне было рано. А вот восхищаться — это мы могли. Вот и Маруська сейчас именно что восхищается.

Ну и конечно — это я узнаю Ветрова по походке, а чуть он приближается — и по слишком приметным глазам, а вот Маруська — нет. Она с открытым ртом смотрит на «дядю-наездника», что уже подошел к забору и настолько беззаботно через него перелез, будто целыми днями только этим и занимается. По глазам моей дочери можно понять — она явно раздумывает, как бы незаметненько оторвать от этого самого дяди кусочек на память о таком знаменательном знакомстве.

А потом Ветров спускает со своей наглой морды бандану, а я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не стиснуть плечи Маруськи сильнее.

Вот бы матом его обложить…

Жаль, я таких матерных слов не знаю, которые бы подошли ситуации.

Он снова загнал меня в угол. Буквально — не оставил даже шанса уклониться от встречи с ним.

— Здравствуй, солнышко, — негромко произносит Ветров, опускаясь на корточки и заглядывая Маруське в лицо, — ты даже не представляешь, как я по тебе скучал…

Сухое пощелкивание мыслей внутри я бы предпочла не слышать.

Да, я вижу, что он не врет.

Ну, или по крайней мере — очень старается не врать.

Он со мной не заговорил — это хорошо, я бы не хотела вызвериться на него при Маруське, а я могу: все, на что меня сейчас хватает, — это молчать с перекошенной миной, торопливо затыкая все всплывающие на поверхность памяти крепкие междометия себе за пазуху. Нельзя сейчас. Не при Маруське. Остальная куча народу вокруг вроде как не в счет.

А вот хватку на плечах плюшки можно и ослабить — от такого у неё могут остаться синяки, а на следующей неделе должна быть какая-то прививка. Разбирайся потом со школьным психологом, что у нас в семье не так, по мнению школьной медсестры.

Маруська стоит столбиком. И мелко дрожит. И — насколько я успеваю заметить — сжимает и разжимает кулачки, будто пытаясь понять, что ей делать.

Бить или не бить? Обнять или не обнять?

— Малышка… — и почему Ветров с его-то чутьем на тонкий лед и опасность не пошел в саперы? Хотя его осторожный тон — лишнее доказательство, что по крайней мере для Маруськи он очень старается выглядеть виноватым и хорошим.

Или все-таки не только выглядеть?

Я не успеваю ничего сказать и вклиниться между дочерью и Ветровым, сгладив острые углы. Потому что Маруська вдруг принимает решение в своей внутренней дилемме и совсем не то, какое от неё кто-либо ожидал. Моя бусинка резко дергается, выворачиваясь из моих рук, врезается в Ветрова с размаху — не с обнимашками, нет, хотя он на это и явно надеялся. Она толкает его в плечи, заставляя пошатнуться, — как он не растянулся на земле, для меня остается загадкой, — а потом пулей уносится прочь, в сторону крашеной красной краской высокой конюшни.

— Машка! — я только и успеваю её окликнуть, от удивления — даже не домашним именем, а официальным, только моя плюшка даже не оборачивается.

Шах и мат.

Что примечательно — никакого удовлетворения. Только сильнее клокочет внутри горечь. Потому что, может быть, Ветров и последний гад и сволочь, только вот это с Маруськой происходит из-за меня. Я ей сказала…

— Вика… — Ник и Яр окликают меня синхронно, когда я бросаюсь вслед за дочерью. Один — озабоченно, второй — даже виновато. Впрочем, мне сейчас не до триумфа, меня занимает только Маруська, эти двое могут и подождать.

— Оставайтесь тут, — бросаю я через плечо, — оба. Вы сейчас только помешаете.

Господи, только бы она не убежала далеко. Как я её здесь найду потом? Это же маленькая вселенная посреди высокого елового леса. Экологичненько и красивенько, но озабоченной матери маленькой единорожки, которая и без нервного напряжения особо не смотрит по сторонам и летит не разбирая дороги — не очень-то спокойно.

А еще — господи, дай мне, пожалуйста, нужные слова. Такие, какие точно спасут ситуацию, сгладят её до допустимого уровня.

Потому что вот сию секунду я совершенно не представляю, как мне мою дочь успокоить.

Маруськи не хватает на дальний забег — слава всем богам. Но хватает на то, чтобы найти самую дальнюю конюшню, ту самую, у которой даже персонала не пасется, и нырнуть в неё, чтоб потом не вынырнуть.

Без инструктора не пускают, говорите?

Раздолбайство — это всеобщий бич, даже вот таких вот претенциозных заведений как конно-спортивный клуб «Артемис», на сайте которого гордо висит расписание всероссийских соревнований по конкуру, который проводится на их базе.

От такого резкого скоростного забега у меня начинает покалывать в боку. И все же перехожу на медленный шаг при виде моей дочери, отчаянно мечущейся по чистенькому коридору между пустыми стойлами в поисках, где бы ей спрятаться от нас всех, безмозглых взрослых, подальше.

Не находит — и прижимается к стене спиной, глядя на меня глазами отчаянного, загнанного в угол зайца.

Господи, первый раз она так на меня смотрит…

И вот теперь сбежать хочется уже мне, только за такое — точно надо будет расстрелять без суда и следствия. Пасуют и бегут от проблем маленькие девочки. Мама должна уметь это все разруливать.

И побыстрее. Чем быстрее разрулишь — тем меньше непоправимого ущерба случится.

— Бусь, ну что ты? — к Маруське я приближаюсь медленно — не хочу спугнуть своего зайчонка. Метнется она под моими руками — и поминай, как звали, только и уповай, что успеешь схватить вертлявую егозу за тот же капюшон. А не получится — придется снова носиться по территории клуба, пугая посетителей своей обеспокоенной физиономией.

Между нами остается всего один шаг, и это расстояние — как минное поле, на которое ступишь — и точно рванет. Но мы попробуем по-другому.

Я опускаюсь на корточки, чтобы видеть Маруськины глаза и не смотреть на неё свысока. Иногда — взрослый авторитет совсем не нужен.

Свои ладони я к Маруське протягиваю как-то сама. Без особого умысла — просто предлагая.

Хочешь где-то спрятаться — давай тебя спрячу я.

Со мной у мамы такое срабатывало.

Правда и фееричный папа в моей жизни так и не появился. Хотя нельзя ведь сказать, что я его не ждала. И хорошо, что не появился. А вот с Ветровым так уже не будет.

Приглашением Маруська воспользоваться не спешит, раздумывает, но и я так быстро не сдаюсь — двигаюсь по «минному полю» медленно, по чуть-чуть сокращая расстояние. Нам нужен диалог или хоть какое-то сближение для начала, чтобы разбавить этот страх. Чтобы она поняла — я не заставлю её выбирать, мне это не нужно. Я никогда этого не хотела. Поэтому — даже не портила её мечты собственными воспоминаниями о Ветрове. Ведь папой он может быть лучше, чем мужем. Даже если не знает, что он — папа.

С женой — можно развестись, и она легко становится чужим человеком. Ребенок при разводе все равно остается общим.

— Солнышко…

В какой-то момент Маруська отворачивается и утыкается лбом в бревенчатую стену. Хорошая возможность, чтобы сделать марш-бросок и обнять, наконец, плюшку за колючие худенькие плечики.

Вопреки моим ожиданиям — Плюшка не сопротивляется, как это у неё бывает, когда она дуется на меня — стоит этаким пассивно сопротивляющимся объятиям Буратиной.

Нет. В этот раз она сама прижимается ко мне, крепко-крепко вцепляясь ладошками в мои руки. Уже хорошо — маму мы не боимся.

Осталось только поговорить.

— Не бойся, солнышко мое, — тихонько шепчу я, стискивая Маруську крепче, — ничего не бойся. Я рядом. И всегда буду.

Пальчики Маруськи сжимаются на моих запястьях так отчаянно, будто я её спасательный круг, и она вот-вот уйдет под воду.

— А он… Он меня сейчас не заберет? — тихонько, так, что я аж вслушиваюсь, чтобы разобрать её шепот, спрашивает меня Маруська.

Вот оно, блин. То, из-за чего мне хочется сдохнуть. Всего-то нечаянно ляпнула правду на вопрос дочери «Мам, а почему ты плачешь?» — и вот сколько последствий. Кто меня тянул за язык, а?

У Маруськи уже, поди, в голове красочная картинка, где Ветров хватает её в охапку и запихивает в свою машину, уезжая в закат. Можно сделать поправку на коня, суть от этого не меняется.

— Нет, солнышко, — обнять бы её еще крепче, чтобы уж самой поверить в то, что говорю, да только, боюсь, у мелкой моей затрещат её хрупкие косточки, — не заберет.

— А потом? — тихо озадачивает меня Маруська, как и многие дети умеющая формулировкой вопроса поставить в тупик. Что лучше — сладкая ложь сейчас или горькая правда потом? Ведь он может же… Как бы отчаянно я ни боролась, в моем случае — это всего лишь дон-кихотская попытка устроить спарринг с мельницей.

Мама всесильная потом так запросто станет мамой-обманщицей. И какой смысл у этого вранья в этом случае.

И все-таки…

— И потом не заберет, — отрезаю я, и все-таки стискиваю свою дочь в руках еще крепче, — он просто увидит, какая я на него злая, и тут же передумает.

Ветров — и передумает, ага. У него же самое любимое развлечение — рушить мою жизнь до самого основания.

Вот только Плюшке этого лучше не знать. С неё хватит нашей правды!

Она и так тихонько похныкивает, утыкаясь носом в сгиб моего локтя. Ну вот, теперь мы еще и ревем. Вот и где то космическое материнское прозрение, когда его так не хватает?

— Плюш, — я осторожно разворачиваю дочь к себе, усаживая её на колено, пробегаюсь пальцами по щеке, стирая слезинку, — ты все еще боишься?

Маруська молчит, но еле-еле дергает из стороны в сторону острым, таким моим подбородком. Еще и плачет молча, прикусив губешку, выпуская из меня еще порцию свежей крови. Упрямо хмурится, типа «Вот еще, буду я бояться».

Бойцовый мой мышонок, уж насколько все проще было бы, если бы ты была принцессой. У принцесс эмоции наружу, они поплакали, а потом поправили корону и полетели дальше. А моя мышка ищет себе норку-укрытие.

— Ты по нему соскучилась? — тихо спрашиваю я и замечаю, как Маруська спешно прячет взгляд и покачивает головой во второй раз. Она уже в том возрасте, когда можно осознанно врать, хоть и получается это фигово. Значит — соскучилась. Даже очень. И даже боится мне это показать, хотя я ведь точно не хотела, чтобы моя дочь поддерживала меня вот так.

Совсем я съехала с катушек с этими разборками.

Вот только как мне принимать необходимое решение, зная, что на самом деле хочет Ветров?

Ведь любая встреча с Маруськой для него — как тур игры в покер, в котором любая улыбка моей дочери — это для него удачная карта в его комбинации.

Да, мнение ребенка учитывают в суде, даже если он десятилетнего возраста не достиг — вызывают там представителя органов опеки, вот это все, но…

Но Маруське нравится папа.

И условия проживания у него лучше.

Не говоря уже о том, что связей больше.

И на чьей стороне будет суд?

Да, мой адвокат бодро обещает мне победу, но что еще он может обещать-то?

Я кусаю щеку изнутри, глядя на враз потухшую мордашку моей дочери. Еще полчаса назад она светилась предвкушением, а теперь — кажется, что выходные испорчены бесповоротно.

Если смотреть правде в глаза — то что я вообще могу поменять в этой ситуации? Мой единственный рычаг — сама Маруська, и пользоваться ею — это совершенно противозаконно. Я ведь не хотела насолить Ветрову, хотела только защитить свое…

— Мне кажется, папа очень хотел тебе понравиться, — негромко и очень осторожно произношу я, играя в капитана Очевидность. Конечно, хотел. Не для меня же он выпендривался, в конце концов, — забавно, что ему тоже Милорд понравился, да?

Дочь косится на меня и снова прячет лицо, зарываясь в свитер на моей груди. Вся и мелодика в том, что ей понравилось выступление Ветрова. И насчет совпадения вкусов — тут Ветров тоже попал в самую точку, Маруське это и правда нравится как факт.

Еще бы — папу она почти не знает, но все равно — так сошлось!

И её просто выжигает необходимость войны с заветным папой. Моей войны!

— Солнышко, все хорошо, — шепчу я, утыкаясь губами в мягкие темные волосы у её виска, — я не прошу тебя выбирать. Если ты хочешь поболтать с папой — я на тебя не обижусь. И он тебя от меня не украдет. Он же у тебя не бандит.

Сволочь только, самая последняя, но это все-таки — лишь для меня. Эксклюзив и все такое.

Маруська все еще упрямо кусает губу. Будто сомневается, что я ей говорю правду. Приплыли, блин!

А что я могу? Только еще раз крепче обнять, чтобы никто даже не попытался сейчас ей навредить.

— Ну, или хочешь, поедем домой? — предлагаю я кардинальный метод поменять ситуацию. Как я и думала — он оказывает нужный мне эффект. Плюшка напрягается, явно сбрасывая эту растерянность и начиная взвешивать минусы этого радикального решения. Отлично вышло вывести её из этого депрессивного ступора.

Как это домой — а как же покататься? Мы ж за этим сюда приехали!

Да и папа — мы на него, конечно, злимся, с мамой за компанию, но… Хочется же поболтать. Хотя бы! Раз уж мама не против…

И, ой, как маме страшно быть не против…

— Ну что, Плюшка, поехали? — тереблю я дочь за рукав курточки. — Пошли вещи обратно в машину к дяде Нику запихнем и…

— Не-е-ет, — Маруська мотает головой, наконец-то раскукливаясь, — дядя Ник обидится.

И ты даже не представляешь как…

— Ну, он же на меня обидится, — фыркаю я, — хотя, если ты хочешь остаться… Тогда нам надо идти к тренеру. У тебя занятие через полчаса.

Последний шмыг немножко красным носиком — я вытягиваю из кармана своей куртки пачку бумажных платочков, чтоб мое чудовище высморкалось, и Маруська тянет меня в обратную сторону — к дверям конюшни, в которых на нас зависает… Олеся… Вид у неё виноватый. Но, судя по всему — именно благодаря ей нас не шуганул вот тот бородатый мордатый мужик, что стоит чуть поодаль за её спиной. По крайней мере, на меня он смотрит мрачно, будто я не в пустую конюшню зашла, а в святая святых, в которой он хранит священный Грааль, не меньше.

Пофиг.

Главное, что Маруськина теплая ладошка лежит в моей руке, её мордашка потихоньку светлеет — мысли о долгожданном катании все-таки вытесняют из головы мысли плохие, и этот выходной еще можно спасти. Ну, по крайней мере — я в это верю.

— Кстати, насчет папы я не пошутила, — негромко замечаю я, чтобы закрепить эту информацию, — если тебе хочется — и раз уж он уже приехал, я скажу ему, что вам можно погулять.

Маруська сначала сбивается с шага, потом смотрит на меня, и снова начинает шагать вперед, к той самой леваде, где перед нами выделывался на Милорде Ветров. Шаг у неё становится еще бодрее.

Мне бы такое настроение. Я вот это свое поражение принимаю, только стиснув зубы покрепче и стараясь не представлять физиономию удовлетворенного очередной победой Ветрова.

Это ради Маруськи. Только для неё. А на него — мне плевать.

Ох, пожалею я об этом разрешении, ой, как пожалею.

Только не догадываюсь — насколько быстро…