31. Понедельник — день тяжелый

— Папа?

Когда раздается этот радостный вскрик Маруськи, я нахожусь у подъездной двери и пытаюсь, без вытряхивания сумки на асфальт, найти в этой проклятой бездне белый магнитный рабочий пропуск, дезертировавший у меня из кошелька.

Являться без пропуска уже на третий официальный рабочий день мне как-то не хотелось. Расхлябанность жуткая же, ни разу не лестная даже для опытного сотрудника, не то, что зелёному новичку. Я ведь наверняка схлопочу от кого-нибудь какой-нибудь выговор.

Нет, вряд ли от Козыря, слишком велика та птица, чтобы обращать внимание на какие-то пропуски. И вряд ли от Ника, он хоть и педант, но все-таки вряд ли покарает меня всерьез, лишь получив себе новый повод для подшучиваний. Но даже так перед ним выставляться не хотелось. На моей светлой репутации образцовой сотрудницы и так красовалась клякса взятого в неурочный обед перевода.

Но ладно, подколки Ника я легко переживу, если понадобится. Куда меньше хочется, чтобы об этом моем промахе узнала именно Анджела. А она — непременно узнает. Она ж занималась контролем рабочего времени сотрудников нашего отдела, ей приносили отчеты о том, когда именно был зарегистрирован тот или иной пропуск, чтобы фиксировать опоздания и слишком ранние побеги с работы.

Именно поэтому, пока я спохватилась сейчас, у дома, еще был шанс вернуться и найти злополучный пропуск. Для этого нужно было только потерять пару минут. Вдобавок к тем трем, что я уже потеряла, пока рылась в сумке. Тьфу ты, пропасть, все будет впритык, ненавижу! Так и опоздать недолго, а этого мне хочется ничуть не меньше, чем организовывать себе новый пропуск. А уж сочетание этих дивных промахов — точно не то, что пожелаешь себе для утра понедельника.

Есть! Белая карточка таки нашлась, заблудившейся глубоко в недрах моего паспорта. Эх, надо было сразу его проверить…

Вот именно тут и грянуло!

— Папочка! — Маруська, которой неведомый черт на хвост наступил, и все это время чинно вертевшаяся у скамейки рядом, задумчиво поглядывая на остановку троллейбусов, вдруг подскакивает как коза и бросается к стоящей третьей от нас машине.

— Плюшка! — блин, ну что это такое, спрашивается, мы и так опаздываем. А она еще и начинает барабанить в стекло машины кулачком. М-мать. У меня аж в глазах плывет от предвкушения общения с «радостным» водилой, который наверняка сейчас высунется с балкона на сработавшую сигналку.

— Маруська, брысь от чужой машины, немедленно, — я шагаю к дочери, чтобы для плодотворности требования — прихватить её за локоток или шарф, до чего дотянусь, и потянуть в сторону.

— Но это папина машина, — Маруська оборачивается ко мне с огромными, убежденными в своей правоте глазами, — и там папа…

Оба восклицания до этого как-то не очень отпечатались в моих суетящихся мыслях, когда в голове билась только лихорадочная мысль найти дурацкий пропуск, и туда просто не влезало то, что говорили вокруг. Вот эти слова моей дочери до меня наконец-то доходят. И я — уже почти дотянувшись до вожделенного шарфа моей маленькой нахалки, соскальзываю глазами на водительское сиденье, просто для того, чтобы убедиться — нет, Маруська что-то путает, этого не может быть, и будто грудью налетаю на стену.

Маруська не ошибается. Это совершенно невозможно, но она не ошибается. Уж эти-то глаза сложно хоть с чем-то перепутать… Такие ошалелые глаза, будто у застуканного на месте преступления грабителя. Ну, или даже кота… Один черт!

Боже, скажи, за что? Нет, я понимаю, что понедельник — день тяжелый, но такие сюрпризы он мне преподносит впервые…

И что он тут забыл?

Я делаю шаг назад, за ранец оттягивая Маруську за собой. Почему-то именно сейчас мне отчаянно хочется сбежать — я знала, что сегодня наверняка с ним пересекусь, но на работе же, не у моего дома. Это уже совершенный перебор!

Ветров, оцепеневший, как только мы с ним столкнулись глазами сквозь стекло, вздрагивает, дергается — и сдавленно матерится, запутавшись в водительском ремне. Но я не успеваю сделать еще пару шагов до того, как он вылезает из машины и окликает меня.

— Вика…

Наверное, копьем в спину и то не получилось бы пригвоздить к месту так же эффективно, как он меня — одним только обращением по имени. И до меня доходит — я ведь реально отступаю, пытаясь от него сбежать, а Маруська, которую я утягиваю от неожиданно найденного у подъезда папы — недовольно попискивает. Нет, стоп. Не буду я от него бежать.

— Что ты тут делаешь?

Ветров отвечает не сразу, он будто еще не до конца проснулся, и за это время я успеваю его получше разглядеть. И недоверчиво сощуриться…

Вчерашний костюм, свежая небритость, общая бледность, красные с недосыпа глаза… В общем видок у Яра настолько помятый, что очевидно — он дома не был со вчерашней нашей встречи в детском кафе. И… Спал тут, в машине? Вон и отпечаток запонки на щеке имеется. И ладонь забинтована. Что с ним вообще стряслось такое? Кристина выгнала из дома? И конечно — кроме меня ему приехать не к кому оказалась?

Что, всю остальную его жилплощадь сожгли, взорвали, опечатали?

— Я тут… Вас жду, — врет Ветров неубедительно. Настолько, что даже замечать это не очень-то лестно. Уж слишком откровенно заметно то, что он эту чушь на ходу придумал.

И, тем не менее, Маруська радостно подскакивает, выскальзывает из моих рук и бросается к Ветрову, чтобы пообниматься. И он её обнимает, охотно, с очевидной радостью, но как-то… Скованно?

Нет, тут что-то не то… Совсем не то! Даже вчера мне в глаза смотрела привычная самоуверенная сволочь, а сейчас… Сейчас он так несмело касается шапочки на голове Маруськи, будто я за это должна отгрызть ему руку, не меньше.

Нас он ждет. Легенда — глупее не придумаешь. Можно подумать он мне — муж, которого я во время ссоры выставила из дома, и вот он тут явился — глядит на меня глазами виноватого пса, будто намекая — время зарыть топор войны. И наверное, со стороны именно так мы и выглядим. Вот только он мне уже не муж. И у нас тут не топор, у нас тут атомная подлодка, такое не закопаешь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А за плечом радостным шелестом шин просвистывает мимо троллейбус, и мое лицо сводит досадой, будто приступом острой зубной боли, когда я замечаю его номер. Это был последний из тех, что давали нам шанс обойтись без опозданий.

— Вас подвезти? — негромко, нерешительно покашливает Ветров, когда я оборачиваюсь к нему с настолько недовольным взглядом, что он аж голову в плечи втягивает.

Как бы его послать так, чтобы при Маруське было не стыдно и чтоб сразу понятно, как далеко и безвозвратно ему следует отчалить?

Лучше уж опоздать, чем…

Маруська… Я снова спотыкаюсь об её просиявшую мордашку взглядом. Ей-то предложение Ветрова очень по душе. Поди оторви её сейчас от папочки, которого она с трех лет в письмах к Деду Морозу загадывала. Ох, козявка ты моя…

Ладно, в последний раз я на это ведусь. Уж больно не хочется портить Маруське утро перед школой. А дальше — установлю строгое расписание встреч и не дай бог Ветрову еще раз вот так припереться ко мне с утра…

И все-таки зачем он явился? Какая жалость, что нет времени это выяснять.

— Сделай такое одолжение, — ради Маруськи получается даже выдавить сносную по расположению улыбку.

Только потом, когда Маруська, уже болтая ногами, устраивается в своем автокресле, и Ветров закрывает за ней дверь, я ловлю его за рукав, заставляя обернуться ко мне. И оцепенеть. Снова. Да что с ним такое?

— Это только ради нее, — шиплю я, удерживая на губах улыбку, потому что Маруська с интересом таращится на нас сквозь стекло.

— Я понимаю, — глухо роняет Ветров, впервые на моей памяти уводя от меня взгляд.

Понимает он. Как же!

Мое испорченное явлением Ветрова настроение самую малость компенсируется бледной и явно напуганной физиономией Регины Маскарадовой. Проявляется сие чудо из чудес сразу, стоит только Ветрову вслед за нами выйти из машины. Регина тут же торопливо наклоняется к ушку своей Олечки и начинает ей торопливо что-то говорить. Судя по выражению лица самой Оли — ничего особо радостного ей сейчас не рассказывают.

Инструктирует держаться от Маруськи подальше? И то хлеб. А то ведь я с удовольствием воспользуюсь Ветровым для защиты дочери. Ну, я ж не знаю, что он там за кары небесные Регине наобещал. Так что пусть сам и реализует, не все ему пыль в глаза пускать…

Маруська выскакивает из машины радостной стрекозой, цепляется за руку Ветрова. Я даже расстроиться не успеваю, потому что теплая ладошка хватается и за мои пальцы. Выходит этакая цепочка из двух взрослых и одного ребенка, как с картинки «идеальная семья».

— Так здорово, что мы тут все вместе, — глубокомысленно возвещает Маруська, старательно крутя головой, чтобы видеть выражение и моего лица, и папино тоже, — правда, папочка?

— Конечно, солнышко, — хриплый, глухой голос Ветрова будто наждаком мне по голой спине проходится. Такое ощущение, что он и вправду так думает. Ну, что ж, он еще не наигрался, я не буду ему мешать.

— Ма-а-ам?

— Марусенция, урок начнется через три минуты, — поторапливаю я, уходя от прямого ответа. Расстраивать дочь своим категоричным «ничего хорошего» я точно не хочу, а так, можно прикинуться, что не расслышала вопроса и вообще — очень беспокоюсь о школе.

Еще бы не чувствовать этого прожигающего, пристального взгляда Ветрова на своей щеке.

— Хочешь что-то сказать — говори, — проговариваю вполголоса, когда Маруська, весело подпрыгивая, уже несется к школе через аллею. Да, пожалуй, её настроение все-таки этого стоило. Но нужно дать Ветрову понять, что еще один раз в обозримом будущем состояться не должен.

— Марусенция? — Яр проговаривает это слово осторожно, будто только-только выцепил крупинку золота из кучки золы и сейчас отчаянно боится уронить её обратно. — Ты зовешь Машу Марусей?

— Имею право, — холодно отрезаю я, — Марией Андреевной я её зову, только когда она не хочет делать уроки.

— Почему все-таки Андреевной? — хрипло интересуется Яр, тоже глядя на подскакивающий Маруськин ранец. Надо же. А я думала, ему и не интересно.

— Семейная традиция, еще от мамы пошла, — моя улыбка выходит ядовитой, — я Андреевна, моя дочь — Андреевна. Оба отчества в равной степени липовые. Но хоть дед у меня был не мудак, вот его можно и в свидетельство о рождении вписать.

Яр дышит не то чтобы недовольно, но напряженно. Ну и черт с ним. Я ведь знаю, что через суд отчество Маруськи придется уступать. Это я переживу.

— Ты ведь не рада, что я приехал, — тихо замечает Яр, открывая передо мной дверь машины. В гробу бы я видела такой сервис, да только ругаться с ним перед школой мне не хочется.

— Надо же, ты и вправду меня понимаешь, — я строю удивленную гримаску, — а я-то думала.

— Я не хотел портить тебе утро, — то ли Ветров сегодня тестирует новую линию поведения, то ли где-то сдох какой-то краснокнижный зверь, потому что он звучит так убедительно подавленно, что мне аж приходится встряхнуть головой, чтобы передумать начать расспрашивать, что там у него случилось.

Нет. Мне не интересно. Я за него не переживаю. У него хватает переживальщиц.

— Тогда каким лешим тебя занесло в нашу глухомань? — раздраженно огрызаюсь я и обреченно падаю на заднее сиденье его машины. На автобус все равно не успеваю. Пусть довезет меня до метро. До работы с ним ехать — точно выше моих сил, а если он где-нибудь еще и Кристину свою подхватит… И она мне вряд ли обрадуется, да и я — сегодняшнее утро начинать с неё не готова.

— Вчера был очень… сложный вечер, — отрывисто поясняет Ветров, хотя это вообще ничего мне не объясняет. Я останавливаюсь взглядом на той его ладони на руле, которая криво обмотана бинтом. Вижу красные ссаженые костяшки…

— Надеюсь, ты не таскался к Нику, чтобы устроить с ним разборку, — мне аж подпрыгнуть хочется от этой догадки, — Ветров, когда уже до тебя дойдет…

— Нет, это не с ним, — кратко откликается Яр, не давая мне договорить. Ну, уф-ф. Хотя… И чего я психанула? Я ж вчера до ночи с Ником переписывалась. Нет, конечно, вряд ли бы он стал мне жаловаться на психованного бывшего, но наверняка бы как-то это на тональности общения бы в любом случае сказалось.



— А с кем? — спрашиваю и недовольно прикусываю кончик языка. Зачем? Мне ведь не интересно. Совсем!

Ветров морщится, будто припоминая.

— Да задел меня вчера один… Я сорвался.

Я зябко ежусь, забираясь глубже в пальто. Он сорвался.

Как это ни удивительно, но для меня это звучит не радостно. Значит, все-таки я и Ник сильно покачнули самоконтроль Ветрова, а я ведь знаю, что вывести его из себя очень сложно. Он ведь умеет держать мину в любом случае, даже когда внутри его самого может рвать на кусочки от гнева. И то, что он сорвался — ни черта меня не радует. Так ведь и вправду к Нику приедет. Или… Снова ударит по мне. Не кулаком, так возможностями.

— У тебя настроение плохое из-за меня или из-за понедельника? — Ветров будто отчаянно пытается завязать беседу, только говорит почему-то обо всякой ерунде.

— Из-за понедельников настроение может быть плохое, если у тебя рабочее выгорание и работа не нравится, — отвечаю я без особой охоты, — я в Рафарме недавно, выгорать мне рано. И работа меня более чем устраивает. Додумывай сам, чем я недовольна. Ну, или кем…

— То есть это меня ты сейчас боишься? — негромко спрашивает Яр, а мне только хочется спрятать лицо подальше от его цепкого взгляда. Надо же, вроде всего лишь на светофоре глазами мазнул, а рассмотрел ведь…

Боюсь. Это правда. Гораздо сильнее, чем мне бы хотелось.

— Ты ведешь себя неадекватно, — напряженно отрезаю я, — сегодня аж караулил у дома. Да и… Другие поводы для напряжения у меня ведь тоже имеются… Ты считаешь, что нет? В конце концов, уж не в Рафармовском ли совете директоров ты случайно состоишь? И то, что мое рабочее место зависит от твоего нестабильного настроения, меня не радует.

— Я ведь обещал, что не буду тебе вредить.

Я точно знаю, что Ветров не может увидеть меня — он всецело поглощен дорогой, но ощущение его пристального взгляда все равно не отпускает. Ага, обещал он!

— Ну, это пока, — ядовито откликаюсь я, — пока ты не наигрался в хорошего папочку.

— Я не… — Яр снова бросает на меня скользящий взгляд, — ты думаешь, я наиграюсь?

— В мужа же наигрался, — еле слышно откликаюсь я и замолкаю, теперь уже до крови прокусывая себе язык. Слишком много ненужных слов сказано. Уж слишком они предательские — эти слова. Все-таки меня смущает эта деревянность Ветрова, когда он будто в ступоре. Отчаянно силится выглядеть таким, как обычно, будто склеивает себя из осколков, только клей паршивый, и осколки все равно не скрепляются между собой.

А в ответ на эти слова Ветров предсказуемо молчит. Как-то странно молчит, даже не обращая внимания на помигивающий в беззвучном вызове телефон.

— Ты зря волнуешься, — наконец произносит Ветров, когда уже половина пути из Люберец остается позади, — ты понравилась Эду. Он в тебе явно заинтересован. Как в сотруднике, конечно. А с Козырем спорить невозможно. Если ты, конечно, не финансовый директор. А я — все-таки не он. Внутренние вопросы — не в моей компетенции, тут мое мнение особо никому не интересно.

Ну, это пока он во мне заинтересован. Пока я не провалила ему переговоры или как-то по-другому не налажала. Вряд ли пятничная подстава не сказалась на моем реноме, так что…

Нет, это я точно Ветрову не скажу. Лучше красноречиво промолчу, и пусть сам додумывает, в каком направлении ему нужно идти.

Будем надеяться, эта поездка с Ветровым — последнее мое паршивое событие на сегодня.

