Глава 9 1

Алина

Я накинулась на него со спины, резко, обхватывая за грудь, когда они разорвали ее одежду, но хозяин оттолкнул меня назад с такой силой, что я ударилась спиной об деревянное изголовье.

Удар выбил из легких весь запас силы. Мир сузился до одной точки, в которой вспыхнула боль, короткая и яркая.

Я почувствовала, как древесина впивается между лопаток, как тело на секунду перестает слушаться.

Застонала, но хотела броситься еще раз, как он добавил.

— Будешь так делать, номер два, я тебя к ней туда отправлю,— добавил он и подал мне виски,— пей.

Слова легли тяжело, как приговор, от которого нельзя отмахнуться.

Я отмахнулась.

Страшно. Жутко. У меня сейчас сердце остановиться. Я закрываю глаза, думаю, как бы ему этот стеклянный стакан об голову разбить, но когда открываю, вижу как Маша со слезами на глазах отрицательно машет головой.

Ее взгляд цепляется за мой, и в нем нет просьбы. В нем приказ.

“Не делай. Живи.”

У мести цвет красный… как и у ее белья.

Я робею. Оцепенела полностью.

— Пей, я сказал,— настоял хозяин и я протянула руку.

Рука дрожит, и я ненавижу себя за эту дрожь.

Выпила до дна, но даже этот крепкое так не обожгло меня, как увиденное.

Горло сжалось, желудок перевернулся, но алкоголь не спас.

Владимир подполз на кровати повыше, ко мне. Забрал стекло и облизнулся.

— Зяблик, тебе нравится?— ехидно спросил он, даже не оборачиваясь на меня.

Дрожь.

Шок.

Боже…

Откуда он ее знает?

Что значит, его фраза о том, что она ему не угодила?

Маша... Только не проговорись или проговорись. Сдай меня. Я разделю с с тобой эту участь. Я не могу смотреть. Не могу.

Мысли мечутся, но ни одна не дает выхода.

А когда слышу громкий шлепок ладони мужика, прошедший по лицу подруги, сжимаю руки в кулаки.

Ногти впиваются в кожу, оставляя полумесяцы.

— Я не хочу смотреть,— горячая слеза покатилась по щеке, и она получает еще один удар.

— Володь, Володя, прости меня,— шепчет подруга, но темноволосый качок стягивает с нее трусы.

Я оборачиваюсь на хозяина и вижу в его глазах только тот самый характерный блеск.

Больной блеск. Как у психопата.

— Месть, дело святое, Маша, у нее цвет красный. Как и у крови на твоём лице,— он цедит, спокойно, но в то же время почти рычит.

Откуда он знает наши определения? Что ему еще известно?

Володя? Они знакомы?

Ужас.

Я закрываюсь подушкой, но он хватает меня за руку.

Его пальцы сильные, цепкие, как тиски.

Кладет ее себе на живот.

Горячий и твердый.

А я вот. Холодная.

Тело будто не мое. Чужое.

Куда себя деть, как нас спасти то? У мужчины в, который расстегивает ремень, напротив Машки, есть оружие. Оно висит сзади, и мне не успеть ничего сделать, чтобы нас вытащить отсюда.

Я считаю секунды и понимаю, что их нет.

Боже... Почему я сейчас такая беспомощная? Где моя смелость? Где? Я трусиха...

Мысль бьет больнее, чем удар.

— Соси, Маша, да заглатывай. Хочу, чтобы ты давилась,— снова этот голос.

Грубый и уже мне ненавистный. Как он может? Что он делает? За что? За покушение? Так это не нас надо наказывать, а тех, кто его заказал. Нашего босса, который передал его личное дело, в котором почти ничего нет. Впервые такое видела. Нет просто о человеке ничего. Ничего вообще....

Пустота в деле. Пустота в нем. И вот итог.

Я дрожу, а он берет меня за руку и опускает вниз по его брюкам. Туда, где я чувствую, как стоит его член.

Отвращение накрывает волной.

Его возбуждает такое? Такое? Насилие?

Я отворачиваюсь, но он поднимается и хватает меня грубыми большими руками, направляет мою голову в сторону подруги.

— Володь, я не хотела, я не виновата, пожалуйста, прости меня, Володь. Я тебя умоляю… Вов…

Она не успевает договорить. Новый удар.

Звук глухой, тяжелый.

А дальше она почти теряет сознание. Ее телом поднимают и переставляют ее на диван. Животом прямо на подлокотник.

Мужик, тот качок, который ее бил, встает сзади, раздвигает ее ноги и надавливает на ее поясницу. Рычит, опускает брюки и входит в нее. Второй же завязывает в жгут ее волосы и насильно разжимает ее рот пальцами. Дико, резко, без всяких прелюдий.

Я чувствую, как внутри что-то ломается окончательно.

Она мычит и сопротивляться. Только их мало это волнует. Они надавливают на нее, сжимают ее кожу так, что останутся синяки.

Я смотрю на это, а перед глазами совершенно другое. Я мысленно пытаюсь внестись в детство. Просто спастись, чтобы такое не наблюдать. Как мерзко, мамочки. Как же противно... За что?

Вспышки памяти рвутся сами собой.

Ой.... Я дышать не могу. Я не могу. Я не могу. Не могу.

Грудь сжимает, как обручем.

А руки хозяина все еще держат мой подбородок.

— Я поняла, я буду смотреть,— еле слышно шепчу я, и он возвращается в исходное положение.

Я стискиваю зубы и слушаю ее крики. Душещипательные. Разрывающие напрочь мое сердце в самые мелкие клочки. Она вопит извивается. Пытается бить их ногами и трясти руками, но в ответ на сопротивление получает только одно — боль.

Каждый звук врезается под кожу.

Мне страшно так, что я бы предпочла и правда оказаться в каком-нибудь другом месте. Только не тут.

Тот аукцион не был адом.

Это ад. Самый настоящий. И красный свет, крики и кровь на белом ковре, тому подтверждение.

Я запоминаю все. Лица. Голоса. Движения. Это единственное, что удерживает меня от того, чтобы сломаться прямо сейчас.

Не знаю, сколько это длилось, но ее голос с каждой минутой становился все тише и тише, а мой страх все больше.

Время распалось.

Все превратилось в один момент. Когда ОН...

Он сказал:

— Хватит.