Глава 12

Катя

– Я приду, когда зацветет весна и покрасит в розовый собой облака. Соберу букет полевых цветов и спрячу, – я громко подпевала Алене Швец, несясь по Кутузовскому. – И мое сердечко болит от любви. Просто слушай, ничего мне не говори. Первое свидание последней весны, я плачу…

На самом деле я не плакала. Я вообще ничего не чувствовала. Как вышла из Пресненского суда разведенной женщиной, так и померкло все. Одинаково безликим стало. Это пугало. Именно поэтому я летела в больницу имени Алексеева. Кащенко в простонародье. Мне, кажется, нужна помощь. И мне категорически нельзя сходить с ума.

– Черт… – я хмуро взглянула на спидометр и взяла вправо. Остановилась, стекло опустила и ждать принялась, когда офицер из машины выйдет. Превысила, да. Сильно.

– Куда торопитесь, Екатерина Алексеевна? – гаишник, представившись сержантом Губаревым, заглядывая в салон, крутил в руках мое водительское.

– В Кащенко еду, – правдиво ответила и была поразительно спокойна. Психушка, да, а что такого? – С мужем развелась сегодня и думаю, мне подлечиться нужно.

Офицер почему-то смутился и глаза отвел. Как будто я сбежала из больницы, а не только туда собираюсь. Говорят же, что Человек на половину нормален, если признает, что ему помощь нужна.

– Что, сильно плохой муж был? – спросил, на дорогую машину покосившись.

– Нет, хороший.

– А почему развелись?

– Не любит меня больше, – пожала плечами. Ведь если бы любил, не увлекся той, другой. Не спал бы с ней последние три месяца. А может, не только с ней. Я Вадима хорошо знала: он не умел лгать мне, но когда начинал избегать прямых ответов, значит, они мне не понравятся.

– Вас это… может, сопроводить до больнички?

– Вы не будете наказывать меня? – удивилась я. Обычно я с дочкой ездила, поэтому старалась быть осторожной. Точно, конечно, не знаю, чем грозит такое крупное превышение в черте города, но если ничем, то хорошо.

– С вас достаточно на сегодня. Так что?

– Да нет, не нужно, – после некоторого раздумья ответила. – Сама доеду, думаю.

– Счастливого пути, Екатерина Алексеевна, – офицер отдал мне права. – Не нарушайте больше.

– Так точно, – ответила и очень плавно в поток влилась. Обещания я выполнила: не больше шестидесяти километров, даже по МКАД. Меня обсигналили всю, но до места я добралась целой и невредимой. Верхом на звезде вместе с Найком Борзовым.

– О жизнь ты прекрасна. О жизнь ты прекрасна вполнееее. Бываешь немного опасной, о-е, – я тихо напевала, подходя к пропускному пункту. – Здравствуйте, а можно пройти?

Охранник оторвал глаза от телефона и на меня посмотрел без интереса.

– Направление есть?

– Нет, но мне очень надо.

Он смачно отхлебнул из смешной кружки с осликом Иа и спросил:

– Прямо очень?

– С ума сойти как.

Мужчина понятливо кивнул и по рации вызвал кого-то.

– Палыч, тут это… – и снова на меня глянул. – Пациент, походу.

Через десять минут я сидела в кабинете у заведующего психиатрическим отделением: передо мной поставили металлическую кружку с чаем, приятно теплым, но пар не шел (видимо, нельзя пациентам кипяток доверять), блюдце с лимоном и юбилейное печенье.

– Что у вас случилось, Екатерина Алексеевна? – очень спокойно спросил Даниил Маркович. Мужчина ближе к семидесяти с чутким взглядом и мягкой жестикуляцией.

– Знаете, я очень странно себя чувствую, – мне было сложно выразить словами, что внутри происходит. Точнее, не происходит. – Я пустая какая-то, ничего не чувствую.

– Давно это у вас?

– Уже, – я бросила взгляд на запястье, – почти два часа.

– Хм… – седая бровь чуть дернулась. Кажется, меня определили как пациента по адресу. – Вашему состоянию что-то предшествовало?

Даниил Маркович очень серьезно спросил. Видимо, вопрос действительно критически важный.

– Я с мужем сегодня развелась. Мы сначала цивилизованно вели себя, а потом он схватил меня… Что любит говорил… – и меня прорвало. – Мерзавец, я так люблю его, а он… он… Столько лет вместе. Как он мог? Ну как, а?!

Следующий час я сморкалась в платок и рассказывала психиатру историю нашего знакомства, брака и развода. Даниил Маркович оказался прекрасным слушателем и тонкой души человеком.

– Остаться хотите, Катерина Алексеевна? – ласково спросил он.

– Я бы с удовольствием, но не могу: дома дочка и кот.

Доктор хмыкнул весело и кипяточка мне подлил, настоящего.

– Вы здоровы, Катерина, а остальное пройдет. Пройдет, поверьте, – но на бумажке что-то написал. – На всякий случай.

– Это антидепрессанты?

– Да, если тяжко будет.

Я улыбнулась и глаза вытерла.

– Не нужно. Мне уже лучше. Спасибо, Даниил Маркович. Вы мне очень помогли.

Охранник на выходе проводил меня задумчивым взглядом, а я ну улицу вышла, глубоко ароматы весны вдохнула. В городе действительно зацвела сирень, и пахло так одуряюще сладко. Жизнь продолжалась. И моя жизнь тоже.

– И мое сердечко болит от любви… – тихо мурлыкала я. Болит, очень болит, но я переживу. – Просто слушай, ничего мне не говори. Первое свидание последней весны, я плачу…

Вадим

Я бросил ключи куда-то на стойку, туда же полетели очки, телефон на беззвучный поставил и к бару пошел. Его хорошо оформили, интересно: листовым золотом шкаф отделали, типа ценность и дороговизну бухла символизирует, а тому, кто рискнет покуситься на алкогольные сокровища, грозное послание – KILL. Я лично наполнял этот понтовый бар и со всей ответственностью заявляю, что мне будет, чем упиться. «Hennessy Ellipse» за десять штук баксов прекрасно подойдет, чтобы развод «отпраздновать».

Схватил бутылку, на диван упал, совсем не восторгаясь великолепным видом цветущей Москвы. Мне бутылку открыть нужно, и к чертям собачьим бокалы! И сирень туда же. Мальвина моя обожала запах сирени, всегда домой приносила пышные ветки: не в пафосных магазинах купленные букеты, а свеже-сорванные у бабушки с перехода за двести рублей. Интересно, стоит дома сирень? И пахнет чем: страданием или радостью?

Я большой глоток сделал: язык обожгло прожаренным хлебом и орехами. В горло лава пошла. Не моя Мальвина больше. Все, реально все. Катя теперь не принадлежит мне. Столько лет моей была, а теперь чужая. Всегда такая хорошая девочка: правильная, принципиальная, идеальная даже. Иногда до зубного скрежета, но я такую ее полюбил. Никогда изменить, под себя переделать не пытался. Катя и без этого прекрасна: как дорогое вино, с годами насыщенней и крепче становилась. Да, я не вижу недостатков, потому что моя она. Моя! Была. Да сплыла.

– Попил шампанского… – выдал, осушив бутылку на половину. Оказалось, что от игристого вина голова на утро болит, да и не люблю я газировку ни в каком виде. Лучше терпкое и крепкое, чтобы огнем по горлу, затем теплом по всему телу. Жена у меня даже пахла коньяком! Когда целовал ее сегодня, запах меня с ума сводил. Аромат роскошной женщины, чувственной и сексуальной. Если бы позволила, там бы снова своей сделал: на столе, у стены, на полу, везде! Соскучился по ней, пиздец как. Коснулся кожи пылающей и понял – мое! МОЕ! В душе и сердце Мальвина у меня отзывается. Про тело молчу в принципе. Я пророс в нее эмоционально. И как быть дальше, не знаю. У меня кусок оторвали, по-живому резанули. Хуже было бы, только если дочки лишиться, но это unreal просто! Этого никогда не допущу! Катю я уже потерял, хватит.

Я отбросил пустую бутылку и поднялся. Что-то не оросило даже? Так, блядь, что у меня еще есть выше 40 градусов? «Macallan» пятидесятилетний подойдет, коллекционное издание, между прочим. Откупорил со знанием дела и залпом три больших глотка – чтобы повело, наконец! Внутри горечью дымной прошило, и я поменял место дислокации, в низкое квадратное кресло упал.

А мы ведь не были идеальным. Претензии, упреки, ссоры – все присутствовало в нашей семье. Измен только не было. Катя не пилила, но задолбать своей принципиальностью могла не на шутку.

2015 год, Москва

– Дим, зачем ты с ним дела ведешь?! – взвилась Катя, когда домой пришли. Ника сегодня у моих родителей с ночевкой, поэтому можно орать. Бля, лучше бы дочка дома с няней ждала, ей богу. – Этот Ковальских время тянет и деньги! Ты что, не понимаешь?!

– Не учи меня бизнес делать, деточка, – я все еще пытался быть на лайте. Нихера не понимала в вопросе, но нос свой очаровательный всунуть пыталась и претензии несостоятельные предъявить. – Давай ты заткнешься, и мы не поссоримся, ок?

– Сам затыкайся! – огрызнулась, отстегнув крупные золотые серьги. – Ты потакаешь их коррупционным схемам. Они же тебя потом за яйца держать будут: шаг влево, шаг вправо…

– Кать, я с детства во всей этой хуете. С детства! У нас по-другому дела не делаются. Хочешь жить хорошо – вертись!

– Можно жить нормально и не бояться, что к тебе маски-шоу заявятся.

– Что ты, что ты! – ехидничал я. – Катерина Принципиальная белое пальто надела!

– Не паясничай, – дернула головой Катя.

– Ты тоже давно не Мальвина в майке из масс-маркета и дешевых шортах. Из Гумов с Цумами не вылезаешь, – и выразительно стройную фигуру руками в воздухе очертил. В платье дорогущем, брендовом, одних украшений миллиона на два на ней, не считая пары серёг, которые снять успела. Лакшери женщина, из дорогих московских гостиных выпорхнувшая. Три года женаты, и Катю Румянцеву не узнать. Екатерина Алексеевна Полонская собственной персоной! Правда, внутри все та же вредная характерная сучка!

– Я так выгляжу, чтобы тебе соответствовать, – у нее задрожали ресницы даже, только это не признак слез, нет, это Мальвина едва сдерживалась, чтобы не взъяриться как море-океян!

– Да ты можешь хоть голой ходить, Кать. Не надо мной прикрываться. Тебе все нравится.

– Хорошо, – слишком легко согласилась, – буду ходить, как удобно, – и сорвала с руки браслет, затем колье и несколько колец, кроме обручального. – Деньги экономить тебе буду. На взятки, – и платье порывисто стянула, ногой в мою сторону отшвырнув.

Длинные ноги, плоский живот, высокая грудь, светлые волосы собраны в пучок и не закрывали совершенства женского тела. Роды не испортили Катю мою. Наоборот, из угловатой юной девушки сделали изумительную сексуальную женщину.

– Трусы снимать? – вызывающе вскинула голову, оставшись в крошечных золотистых стрингах. Глаза молнии метали, грудь вздымалась. Так, а мы вообще о чем? Я устроился на высоком стуле, с возбужденной жадностью следя за порывистостью своей Мальвины.

– Снимай, – медленно кивнул, с трудом удерживая желание болты на брюках расстегнуть и член освободить. Тесно мне.

– Я обижена, вообще-то, Полонский.

Катя всегда очень чутко перемену во мне улавливала.

– Я тоже. Давай обижено потрахаемся, м?

– Дим, – шепнула едва слышно и задрожал подбородок все-таки. Я подскочил к ней, прижал ласково. – Я так люблю тебя. Я переживаю. Не верю им… Боюсь за тебя. – Катя в шею мне носом уткнулась, нежно так, сладко. – Прости, что устроила головомойку.

– Да ладно, любовь моя, – хищно улыбнулся. – Ты продолжай, а я посмотрю.

– Ругаться или раздеваться? – и рукой по напряженному паху провела.

– Меня раздевать. – Она потянулась к бабочке, губы близко так. – Катя, я люблю тебя, – прихватил нижнюю, – ничего не бойся.

Воспоминание о горячей ссоре огнем по венам побежало, только нет ее рядом. И не будет уже. Ушла Мальвина. Не моя больше.

– Пропала Мальвина, невеста моя, – я отбросил бутылку виски и нетвердой походкой к бару пошел, вспоминая припев старой песни. Даже Баян до кастрации не орал так, как я сейчас петь начал. – Он-ааа уу-беежала-аа в чужие края. Бухаю, не знаю, куда мне податься, – я достал бутылку старой-доброй «Белуги». Если и водка коня бешеного не свалит, тогда не знаю даже.

Я держался на ногах уже не так твердо, но до кровати дойти получилось. Забрался с ногами, прямо в обуви – по-свински так, теперь я одинокий мужчина, могу себе позволить. Пил из горла, но курить не стал. В прокуренных местах даже пьяным спать неохота.

Случайно увидел, что телефон беззвучно трясется, ударил по экрану трижды, прежде чем громкая связь включилась.

– Вадим, я тебе уже час звоню. Все нормально? – обеспокоенно спрашивала Вика.

– Угу, – походу, это мой словесный максимум. О, и мама, кажется, звонила.

– Я через час из Сочи вылетаю, может, встретишь меня?

– Угу.

А что? Почему бы и нет?! Я поднялся рывком, постоял и понял… Я в говно. И мордой в хлопковые простыни рухнул. Пока, земляне.

Очнулся глубокой ночью, ну или солнце погасло к херам. В висках резь, изо рта воняет, мир до темной прорехи в глазах сузился. Я даже одежду не снял. Хм… Заглянул под одеяло… Под одеяло? Я был раздет, без обуви и головой на подушке.

– Очнулся? – с горчинкой оборонила Вика, тихо-тихо.

– Ты как здесь?

Она только невесело хмыкнула.

– Отмечал? – спросила вроде, но мы оба понимали, что я точно не праздновал.

– Да.

Она легла и к боку моему прижалась всем телом. В щеку поцеловала и глаза закрыла. За что она так добра ко мне? Думаю о другой, перегаром несет, даже ботинки и те сам не снял! Резко глаза зажмурил и ее в медную макушку поцеловал. Я потерял любовь всей жизни. Официально разведенный. Но жизнь идет, и мне вместе с ней нужно…