Глава 16

Вадим

– Да ты супер как выступила! – воскликнул уверено, загружая вещи дочери в машину. – Я б так никогда не смог.

– Ты-то, конечно, – буркнула она. – Вон стопы какие. Сегодня тянуть будем.

– Согласен, – поднял руки в безоговорочной капитуляции, пусть даже завтра встать не смогу нормально.

– Третье место, – вздохнула Ника. Зал новый для нее, большой очень, переволновалась и чуток запуталась.

– Третье место – это хороший результат, – я потрепал медаль, а потом ее за нос. – Куда хочешь поехать? Выбирай любое место.

Ника задумалась, перебирая в памяти все парки развлечений, детские кафе и интерактивные площадки Москвы.

– Пап, поздно уже: если ехать в «Остров мечты» – мало покатаюсь, туда нужно с утра и на целый день. Давай завтра, как только проснемся поедем, а сегодня к бабе Нине: там дед, баб Маша, я им купальник покажу, обруч побросаю. Давай?

– Похвастаться хочешь? – скупо улыбнулся я.

– Ну немножечко, – захихикала она. – Папа, а ты у мамы про Чупу спросил? – осторожно так поинтересовалась.

– Спросил. – Я выехал с парковки и повернул на запад. – Она согласна. Почти.

К бабе Нине, так к бабе Нине… Я родителей Кати не видел с конца февраля, как ушел из дома. Я не то чтобы боялся встречи, но стыдно пиздец как было. Ну и прабабушка Кати немного пугала, если честно.

Припарковался прямо напротив окон квартиры Румянцевых, вышел вместе с дочерью, вспомнил кусты шиповника, в которые Катя прыгала, от меня убегая. Такая ностальгия… Код домофона набрал – удивительно, насколько точна мышечная память, я ведь не помню его, если спросить, а пальцы на автомате по кнопкам пробежались. В дверь позвонили и ждать принялись. Ворчание бабы Маши сразу услышали, потом и сама появилась.

– О, явился, кобелина!

Вероничка прыснула от смеха. Я обреченно голову опустил.

– И вам здрасьте, баба Маша.

– Привет, солнышко мое, – это она Нике, естественно, – ты беги, раздевайся, а я папе твоему пару ласковых скажу.

Дочь, конечно же, не осталась отца родного защищать, а тут же скрылась в глубине квартиры, а я приготовился люлей огребать.

– И не стыдно тебе, Вадик?

Бабе Маши можно было называть меня как угодно, я не спорил. Вадик, Додик, Шмодик – ради бога, вообще! Она вроде в возрасте уже, небольшого роста, приятно полненькая, но грозная, ух! Правда, отходчивая и жалостливая, особенно к молодым мужчинам.

– Поматросил и бросил, – продолжала она. – Дитя сделал и в другую койку прыгнул, донжуан хренов.

Я только голову ниже опустил: против бабы Маши контрнаступление не работает, лучше сразу сдаться и повиниться.

– Есть будешь?

Я же сказал отходчивая.

– А что есть? – реально голодный, да и соскучился по домашнему.

– Суп, котлеты, пюре. Тебя, дрыща, есть чем покормить. Пошли.

Я разулся и на кухню пошел, считая себя наполовину прощенным.

– Нина Михайловна и Алексей Викторович дома? – поинтересовался я. Поздороваться нужно и в глаза посмотреть. Они люди хорошие и меня сразу приняли, даже когда Мальвина моя отталкивала раз за разом.

– В «Ашан» поехали, скоро приедут. Вероника, ты кушать будешь? – громко спросила она.

– Сначала номер покажу! – крикнула в ответ Ника. – Я репетирую.

– Егоза, – махнула рукой баб Маша. – Ты хоть позови, как готова будешь.

– Угу, пока не заходите.

– Суп?

– Обязательно, – кивнул я и через десять минут наворачивал рассольник с соленым салом и горячим хлебом. Так только у тещи кормят, ну серьезно! – Баб Маша, вы теперь бизнес-леди у нас.

– А-то! – приосанилась она. – Катька рецепты выманить хотела, но я своих секретов не выдаю. У меня прямо второе дыхание открылось. Хоть работай, хоть замуж выходи.

– Баб Маш, если бы я был чуть поопытней…

– Да нахер ты мне нужен! – воскликнула, прервав мой комплимент. – С красивыми мужиками морока одна. Блядуны все до единого, – и руки на столе сложила, приблизив ко мне лицо. – Ну, что у вас там с Катериной вышло, а? – спросила так, будто не прошло больше полгода с нашего расставания.

– А она что говорит? – мне правда было интересно. Хуями, наверное, кроет. Хотя нет, Мальвина моя другая. Она молча презрением обольет.

– Да ничего! – в сердцах ответила баб Маша. – Мол, не подходите друг другу.

– Столько лет подходили, а тут прямо несовместимые, – я тоже возмущен был.

– Ну и что блядствовать начал, – добавила она.

Я ложку до рта не донес, чуть не подавился, закашлялся жуть. Это уже ближе к делу. И стыдно так стало.

– Мам, отстань от Вадима, – в кухне появилась Нина Михайловна, а за ней папа Кати с пакетами.

– Давайте помогу, – вскочил я.

– Сиди, кушай, – ответил Алексей Викторович. Но я все равно поднялся: руку крепко тестю пожал, тещу обнял. Перед ней было невыносимо стыдно. Она настолько мудрая женщина: советом помогала мне лично не раз.

– Нина Михайловна, простите, что не заезжал, – сказал, когда вдвоем на кухне остались. Деда Ника быстро ангажировала, как и прабабушку свою. – Неудобно было.

– Да ладно, – мягко улыбнулась она. – Что уж вспоминать. И на бабу Машу не обижайся, она резкая порой в выражениях.

– Она честная, – ответил я.

– Вышло как вышло, – развела руками теща, заполняя холодильник. – Что же вам через силу вместе жить? Если не любите, то не любите. Пойду руки помою и второе тебе разогрею.

Она ушла, а я прихерел. Не любите?! То есть Катя не любит меня? Сейчас или давно? Если сейчас – оно и понятно. А если давно? Может, остыла ко мне Мальвина еще раньше? Может, заинтересовалась кем?

Нет. Катя никогда бы не предала меня. Она все в лицо говорила. Смелая, гордая, резкая такая. Очень искренняя, все на лице написано. Жаль, что сегодня почти не смотрела в глаза мне, ничего я прочитать в них не смог.

– Пап, иди смотреть шоу! – позвала Ника.

Мы очень хорошо проводили время, тем более что на этот раз в шпагат пытались усадить не меня – тесть отдувался. Но Веронике срочно понадобились булавы.

– Ник, а их нет в рюкзаке, – сказал я, проверив все.

– Ну вот, – она повесила нос. – А я хотела новый элемент показать. Лада Юрьевна научила.

Я выдохнул и собрался было объяснить, что их нет, и если канючить, то они не появятся. Вероничка ребенок достаточно легкий в общении, но понудеть любила.

– Ладно, я привезу.

– Давай, па, они у меня в комнате, наверное, в шкафу лежат, на нижней полке с инвентарем.

Уходя, поблагодарил за обед:

– Баб Маш, спасибо за рассольник. Он у вас самый вкусный!

– Одним рассольником вас, кобелей, не удержишь, – отозвалась она.

– Мама! – тут же вмешалась теща и глазами на Нику показала.

Баба Маша встала, меня проводить, но бухтеть не перестала, не простила, видимо, до конца:

– Катьку учила-учила, а ты все равно на сторону побежал, – и впечатала в меня живой, острый и очень понимающий взгляд: – Ну, сейчас нормально тебя кормят, а?

– С хлеба на воду, баб Маш, – и ушел. Руки золотые только у Кати. Это я уже хорошо понял.

Я сел в машину, практически на сто процентов уверенный, что когда приеду, булавы будут уже не нужны, но… Вероника сегодня чемпионка, а я обещал выполнять все ее желания. Ключи у меня были, но не уверен, что могу вот так запросто зайти в свой дом. Или бывший дом.

Я только припарковался, когда увидел бирюзовый «Макан», в подземный паркинг нырнувший, и за ним устремился. Катя вернулась.

– Вадим? – удивилась, когда рядом с ее машиной поравнялся. – А Ника где? – обеспокоенно в салон заглянула.

– Она у твоих родителей и ей срочно понадобились булавы.

– Булавы?! – воскликнула Катя. – Серьезно?

Я кивнул.

– И ты десятку км махнул, чтобы булавы взять? – иронизировала Катерина Язвительная.

– Представь себе, – я был спокоен. – Дочка попросила.

– Ну пошли за булавами, – вышла из «Порше» Катя.

Мы молча поднялись на двенадцатый этаж: она двери открыла, и я словно в другой жизни оказался. Я помнил запах нашей квартиры, энергетику, мелочи, которые раньше не замечал: вазы с цветами, подсвечники с оригинальными свечами и пахучие палочки в прикольных банках.

– Сейчас принесу, – сказала Катя. Я в гостиную прошел, заметил сразу, что шторы другие и ковер возле камина больше не зебровой расцветки.

– Мяу! – Баян вышел поздороваться.

– Привет, дружище! – я подхватил его и прижался к рыжей шерсти, и он даже не вырывался привычно. – А Баян соскучился, – показал Кате, когда вышла с булавами.

– Баян, поедешь жить с Вадимом? – строго спросила Катя.

Он, естественно, свою сытую жизнь в женском царстве ни на что не променяет: прыгнул на пушистый белый ковер и пузом кверху лег. Я б, может, тоже так лег, только кто меня пустит.

Катя бровь подняла, без слов показывая, что без меня здесь все прекрасно себя чувствовали. Ну что же, так мне и надо. Я взял булавы, но случайно взглядом за приоткрытую дверь спальни зацепился. Пошел на каком-то интуитивном уровне.

– Вадим? – возмутилась Катя, но я уже оценивал новую обстановку. Здесь стало очень светло: прозрачные длинные занавески пропускали свет беспрепятственно и красиво клубились на ореховом полу. Белоснежное пушистое одеяло, гора подушек с нежным кружевом, и большая напольная лампа в виде французского зонтика приятного зефирного цвета. Ни намека на мужчину, женский будуар, и со стен пропали наши совместные снимки.

– А где фотографии? – Мальвина упрямо подбородок вздернула. – Кать, фотки где?

Блядь, ну не на свалку же истории отправила?!

Мы поднялись на второй этаж, где была вторая гостиная, большая очень, мы здесь елку на новый год ставили и отдыхали большими компаниями. На белом рояли, на котором толком играть не умел никто, так, бренчали собачий вальс, Катя сделала зону со снимками: разные рамки, разные фото – очень стильно, но… Здесь был и я, много совместных фотографий, счастливых, но теперь они не висели в сокровенном месте, а были частью интерьера.

– Если хочешь что-то забрать, пожалуйста, – она подошла и длинными пальцами провела по белой лакированной поверхности инструмента.

– Пойдем, на Маяковке на качелях покатаемся? – неожиданно даже для себя предложил. Мне на воздух нужно, срочно. Иначе с ума сойду. Лишний. Я теперь здесь лишний.

– Полонский, ты меня пугаешь? Тебе подростковая романтика не близка вроде.

– Пойдем.

– Я занята, – дернула плечом, отворачиваясь.

– Боишься, что ли? – я дразнил ее, да.

– Вот еще!

– Мальвина Алексеевна, прошу, – пропустил первую к лестнице.

– Вадим, тебя бесполезно просить не называть меня так, а?

– Абсолютно.

Молодежь веселилась и тусовалась, а мы пристроились на крайней качели, единственной свободной.

– Помнишь, мы ночами здесь качались, когда ты беременной была?

– Угу. Меня так хорошо укачивало, что тошнота проходила, – улыбнулась она. – Странно, наоборот должно было быть, а мне помогало.

– Ну, секрет не только в этом, – мимоходом заметил я, заставляя ее вспыхнуть, как маков цвет. Качели мы не всегда использовали по назначению, чаще, презрев общественный нормы, любовью занимались. Тогда камер здесь еще не было, а мы так хотели друг друга: четыре утра, беременная женщина и очень возбужденный мужчина.

– Вадим, я спросить хотела, – кусая губы, произнесла Катя. – Мне важно знать, поэтому не лги, пожалуйста.

Я удивился, признаться.

– О чем, Кать?

– Ты любил меня вообще, или ее забыть пытался?

– Кого? – я даже не понял сразу.

– Ее. Свою первую любовь… – и на меня глаза подняла. – Мне начало казаться, что весь наш брак – сплошная сублимация… – призналась честно.

– Ты такая умная у меня, – я в охапку ее сгреб и на колени посадил. – Но иногда такая дура.

– Сам дурак! – и спрыгнуть попыталась. Нет, Мальвина, не позволю, пока на вопрос твой не отвечу. Я прижал ее к себе и губы нашел, безошибочно узнал вкус и запах. Катя ослабела от неожиданности и яростного напора, позволила языком внутрь пробраться и жадно выпить потрясающую жаркую мягкость. Ее поцелуи всегда были такими сладкими, горячими, добытыми в бою. Я захмелел, словно дорогого коньяка бахнул, редкого, уникального. Тело напряжением прошило, обжигающее возбуждение кровь разогнало, с пол-оборота, одного прикосновения, от близости самой нужной женщины. Сейчас не четыре утра, мы не так беззаботны, а вокруг толпа народу, но я хотел Мальвину свою. Прямо сейчас и навсегда. Я такой идиот.

– Сволочь!

Ну или сволочь.

Катя оттолкнула меня и проворной козочкой соскочила с колен. Пальцем угрожающе ткнула в воздух и грозно произнесла:

– Не смей меня касаться, Полонский. Никогда больше!

– Я ответил, Мальвина? Вопросы о моих чувствах еще есть?

– Да пошел ты… – и, резко крутанулась на каблуках. – На хер! – и убежала в сторону Бронной.

Я улыбнулся и подставил лицо моросящему дождю. Если тебя посылают, значит, крыть нечем.

– Чего же ты хочешь, Катя? – тихо у ветра спросил. Что бы догоняли? Или отпустили? Я никогда не спрашивал раньше – всегда догонял. А теперь? Не знаю. Готов ли снова биться в закрытую дверь? Есть ли хотя бы доля шанса, что мне откроют? Не знаю – на оба вопроса. Я не тот. Она другая. Не понятная. Интересно, Катя сама себя понимает?