12

— Вы уволены.

Я… что? Он серьезно?

Ошеломленно поднимаю голову от блокнота, и снова перевожу взгляд на сероватую бумагу, на которой я по инерции написала эту фразу.

«Составить расписание, проверить договор с «Сантана-плюс», перепечатать новый прайс, вы уволе…»

— Это какая-то шутка, Петр Евгеньевич? — растягиваю губы в неискренней улыбке, чувствуя, как колотится мое сердце. Пусть это не работа моей мечты и не сказать, что я буду жить впроголодь, когда уйду, но… Это, черт возьми моя работа, которую я отлично выполняю, и сообщать мне таким образом о её окончании просто свинство!

— Вы же шутите? — повторяю.

— Нет. Вы не соответствуете занимаемой должности, потому я имею право вас уволить. Но можно и написать заявление по собственному, точнее, именно это я вам и предлагаю, — мой непосредственный начальник, которому я сварила немыслимое количество чашек кофе, чей не самый ровный характер терпела, отводит взгляд. А я все еще не могу поверить своим ушам.

— Не… соответствую? Издеваетесь? — получается хрипло.

— Ничуть. Вы слишком… компетентны для этой должности.

Офигеть.

Я даже головой трясу.

— Тогда почему бы вам не предложить повышение? — цежу сквозь стиснутые зубы, застланная врасплох приступом дикой злости.

Мне всегда говорили, что рыжие — очень эмоциональные и вспыльчивые, но казалось, что это не про меня. Я себя контролировала и скорее опасалась сильных эмоций, чем выпячивала их наружу. Но сейчас мне захотелось запустить в начальника не только блокнотом, но и стулом впридачу.

— В нашей фирме нет свободных вакансий.

— Тогда я хочу работать на освободившейся вакансии секретаря, — шиплю и отбрасываю таки злосчастный блокнот.

— Майя… ну давайте не доводить ситуацию до абсурда, — на лице Петра Евгеньевича появляется упрямое и столь хорошо знакомое мне выражение, и я понимаю — что бы я ни сказала или сделала, результат будет один. Я сложу свои вещи в коробку и уйду под недоумевающие, а может ехидные взгляды.

Что же… я сделала не так? Чем заслужила?

— Даже не объяснитесь?

— Я все уже сказал.

— И без отработки?

— Мы справимся.

Справятся? Он, определенно, издевается. И юлит. Скрывает что-то, а у меня пока даже в голову не идет, как можно… за права свои побороться. Но тут же понимаю — бороться не буду. Я же сама после такого не смогу с ним работать, что бы ни послужило причиной этого увольнения.

Молча разворачиваюсь, возвращаюсь в приемную, где стоит мой стол… ой да ладно, уже не мой — скидываю в сумку свои немногочисленные личные вещи, а остальное… да просто оставляю как есть. Пусть сами разбираются.

Мне ведь дела не сказали доделать или передать кому.

В бухгалтерии уже ждут — выдать расчет и трудовую книжку.

И спустя десять минут я растерянно стою на крыльце бизнес-центра, смотрю на спешащих по своим делам прохожих и темные тучи и пытаюсь понять, что вообще происходит.

Беру телефон и нахожу там номер отца. Денису звонить не хочу — мне кажется он только обрадуется моему увольнению, а вот папа… я столько лет была лишена возможности жаловаться папе, может пора начать?

— Майя… привет милая, — отец отвечает после нескольких гудков, когда я уже хочу положить трубку. Голос его странно дребезжит, будто чужой. Меня это неожиданно пугает. И вместо того, чтобы рассказать о своем увольнении, я тихонько спрашиваю:

— У тебя все в порядке?

— Ты будто почувствовала, — замолкает ненадолго. — Не очень… дела вообще последнее время идут не очень, а сегодня я узнал, что проиграл тендер, на который рассчитывал, причем странно проиграл, будто поспособствовал этому кто…

Ахаю.

Мы ведь после приема разговаривали с ним еще — и отец снова рассказывал, как ему это нужно и как он уверен в заказе…

— Дурак я — уверился, что все мне под силу и под это много чего наворотил я и наобещал, — вздыхает невесело. — Как теперь разгрести и не понятно… Но ничего, и не такие времена и кризисы переживал, справлюсь как-нибудь. А ты чего звонишь?

— Просто так, — вру с легкостью. Уж точно не хочу ему беспокойства добавлять.

— Мы потом поговорим, ладно? А то сейчас невпроворот дел.

— Конечно, — соглашаюсь, — ты если помощь какая нужна — говори. Ну вдруг что поделать надо.

Мы прощаемся, а я впихиваю телефон в уже переполненную сумку и продолжаю стоять на крыльце под накрапывающим дождем. И вместе с сыростью в мою голову приходит осознание происходящего.

Мариша.

Увольнение.

Тендер.

И единственная причина, почему все идет прахом…

Как ни странно, мне даже не приходится спрашивать у кого-то, чтобы узнать адрес. Достаточно вспомнить разговоры, что велись вокруг раньше, и вбить несколько названий в поисковик.

Паспорт у меня с собой, как и пробивное желание посмотреть в глаза Каримову. Ну или выцарапать их. И уверенность, что я имею на это право — даже если придется ждать его под дверью несколько дней. Наверное именно эта уверенность не позволяет другим людям — охранникам, администраторам, что выписывают пропуска, секретарю на ресепшн — остановить меня и расспросить поподробней, с чего вдруг кому-то так рьяно понадобился Илья Демидович.

Только последний бастион в лице ухоженной шатенки в деловом, но настолько облегающем платье, что не оставляет простора для воображения, не сдается легко. Зато наша возня привлекает внимание хозяина кабинета, который — о, сюрприз — находится на месте и даже один.

У меня создается ощущение, что он не удивлен моему появлению.

Подугасшая было злость вспыхивает с новой силой.

И пока он преувеличенно вежливо приглашает меня в кабинет, а потом медленно садится за стол, я швыряю сумку в сторону и с трудом сдерживаюсь, чтобы не наброситься на него.

— Ты — ублюдок, Каримов… Господи, какой же ты ублюдок!

Стою, вытянувшись в струнку и кулаки стискиваю, так что ногти до боли впиваются в кожу.

Я и не думала, что дошла до края.

Даже не знала, что во мне столько ненависти и боли.

А еще — гонору напасть на него, пусть и словесно.

И сейчас стою и смотрю как мой враг смеется, откинув голову и демонстрируя белоснежные зубы, и понимаю, что таки да — я была права. Он это все устроил, мои мысли о не случайности наших встреч, от которых я отмахивалась, были совершенно уместны.

Только толку? Я ничего не докажу, лишь развлеку его… как развлекала до этого.

Меня так распирает от злости, что хочется стать оборотнем и вцепиться клыками в подставленную шею… да хотя бы выдрать клок волос!

И на себя злюсь не меньше. Вот что я делаю здесь, а? Зачем притащилась в его офис? Я ведь знала, что так и будет… что он даст мне выплеснуть яд, а сам получит от этого извращенное удовольствие.

Я бы набросилась на него и без клыков, но это совсем глупо. В Каримове два метра стальных мышц — я ему едва ли до груди достаю. Когда-то давно, в том прошлом, которое я старалась забыть, этот контраст приводил меня в восторг, но сейчас я вижу лишь подтверждение, что никогда мне не следовало подходить к нему близко.

Впрочем, кто меня спрашивал?

Становится холодно, и я растираю плечи в защитном жесте и спрашиваю, уже уверенная, что не получу никаких ответов:

— Зачем?

— Почему ты думаешь, что это я? — теперь он наклоняется, ставит локти на стол, сводя кончики пальцев, и смотрит на меня с нечитаемым выражением лица.

В голосе — холод.

В каждом жесте — скупая угроза.

Илья Каримов умеет подавлять одним только своим видом, а уж если решит, что ты — враг, впору убираться из города.

Даже странно, что я никогда его не боялась. Да, поначалу этому и не было причин, но потом, когда он показал свое истинное лицо… почему я его не боялась? Почему не убралась с его дороги, как только встретила после нескольких лет забытья?

Вот… теперь расплачиваюсь за собственное промедление.

— Может потому, что ты даже не спрашиваешь, о чем я сейчас говорю? — усмехаюсь и цежу сквозь зубы. — А может и потому что ты единственный, кто мог бы это провернуть. Я не знаю, зачем и как ты это делаешь, но… Я знаю только, что все дерьмо, что происходит со мной, началось с того момента, когда ты снова появился в моей жизни. Отец проиграл тендер, на который так рассчитывал, меня уволили, подруга написала, что не хочет видеть меня… Теперь ты, надеюсь, доволен?

— Доволен? — он хмыкает.

А потом встает из-за своего огромного стола и делает несколько шагов ко мне.

Я сглатываю.

Даже сидя он выглядит внушительно, а уж когда нависает надо мной, играя в своего любимого доминанта… Хорош, ублюдок. Не перекаченный, гибкий, с жестким, очень красивым лицом и темными волосами.

Почему я об этом думаю?

— Нет, я еще не доволен.

Шиплю и вскидываю подбородок, всматриваясь в него.

Радужка почти скрылась за непроницаемой чернотой зрачка, и меня снова окатывает леденящим холодом. Потому что я начинаю догадываться, что означают его слова.

— Нет, ты не посмеешь. Нет-нет-нет, — мотаю отрицательно головой и шепчу шокировано, — ты не можешь так со мной поступить!

— Почему же, золотая? — склоняет он голову и прищуривается.

Меня встряхивает от этого обращения.

Его «золотая», сказанное насмешливо, бьет пощечиной. Но я еще помню другое… «Моя-я золотая», что он шептал мне когда-то, прижимая к себе. И презрительное «золотко», брошенное им, когда он вышвыривал меня из своей жизни.

Почему я помню?!

Почему, черт возьми, продолжаю ненормально реагировать на него?

— Это даже для тебя слишком, Каримов, — сглатываю пересохшим горлом.

— Ну-ну… чего ты так испугалась? Разве ты со своим женихом не поклялись в обоюдной любви и верности? Или о чем вы там договорились. Так что тебя точно не должно беспокоить, что он откажется от своих обязательств.

— Как будто я не знаю, на что ты способен.

— А может в глубине души понимаешь, на что способен он? — смотрит на меня так пристально, будто препарирует на миллион отдельных клеточек, каждая из которых сейчас захлебывается от ядерной смеси отвращения и обреченности.

Я опускаю взгляд и вдруг чувствую бесконечную усталость. Мне так хочется хоть немного передышки, хоть немного уверенности в завтрашнем дне, что я почти готова сдаться. Просто сложиться к его ногам и пусть делает со мной что хочет. Чего-то же он хочет?

— Что тебе нужно? Зачем все это? — глухо повторяю свой вопрос.

— Что если я решил избавиться от лжи, которая тебя окружает? Поверишь?

— Издеваешься? — эта фраза, сказанная каким-то вкрадчивым тоном, вырывает меня из прострации. — Верить тебе? Ты — самая моя большая ложь. И ошибка. Пожалуй да, ты прав, мне не стоит бояться, что Денис вдруг откажется от меня. Так что ты ничего не добьешься ничего!

— Мне и не придется.

— О чем ты?

Хмурюсь, когда Каримов идет к сейфу и открывает его. И понимаю вдруг, что мне совсем не понравится то, что он оттуда достанет.

— Присядь.

Я тяжело опускаюсь в кресло для посетителей и настороженно смотрю на мужчину, который вытаскивает довольно объемную папку.

Что это? Фото? Компромат на Дениса или на еще кого из моего окружения? Может даже на меня? Сейчас я уже ни в чем не уверена, даже в собственной порядочности, настолько меня распирает от несправедливости, непонимания и того факта, что он опять, как и раньше, переставляет фигуры с места на место.

И на мою беду одна из этих фигур — я.

Мне почти насильно всовывают плотный конверт, и я какое-то время не могу заставить себя открыть его — хочется сбежать трусливо, но я ведь сама сюда пришла…

— Что это? — шепчу непослушными губами.

Не фото. Толстая пачка бумаг с напечатанными на ней миллионом слов, из которых мой бедный мозг выхватывает только отдельные.

Я хмурюсь и перебираю листы, пытаясь вчитаться. А потом до меня доходит.

— Вспомнила?

— Зачем ты мне это отдал?

Хочу отбросить их от себя, как гадюку, но понимаю, что эти бумаги были лишь прикрытием — следующая, более тонкая пачка прячется снизу. Я достаю её, открываю последнюю страницу, смотрю какое-то время, а потом позволяю соскользнуть листам на пол и с трудом, как пьяная, поднимаюсь.

— Это не возможно…

— Да? Заблуждаешься, — он пожимает плечами. И подходит к небольшому шкафу, наливает себе какой-то крепкий напиток и делает глоток. — Документы говорят об обратном.

— Ни один суд не примет…

— Мы до него можем и не дойти.

— Даже если так — это всё легко исправить! Пара адвокатов, которых на этот раз мне хватит ума нанять и…

— Не так уж и легко, — парирует мужчина, продолжая пристально изучать меня и мои реакции поверх бокала. — Если ты, конечно, помнишь хоть что-то из основных пунктов.

— Помню ли я? Ты мне в свое время пояснил все доходчиво, — хрипло смеюсь и сама же пугаюсь своего каркающего смеха. А потом вскидываю подбородок. — Забудь об этом, Каримов. На этот раз я переиграю тебя, пусть и не понимаю, в чем смысл игры. И никакой брачный контракт и документы на развод, которые ты не подписал, меня не остановят.

— Но пока ты этого не сделала… — его губы кривятся в усмешке. — Ты все еще моя по закону. Жена.

И от интонаций, которыми он произносит это слово, я проваливаюсь… Нет, не в обморок, а в свое собственное прошлое.