Глава 2: Злостные неплательщики и За Проезд!

Людмила Михайловна, наша школьная историчка и бабушка Нины, научила меня двум важным вещам — истории и умению называть эти самые вещи своими именами. Поэтому после субботних уроков я позвонила подруге и сказала прямо:

— Я свободна. Давай напьемся!

Тут же последовал прямой вопрос:

— Насколько ты свободна? Навсегда?

Вторая часть вопроса была добавлена с опаской, и я поспешила успокоить Нинку:

— До завтрашнего вечера.

— Фу… — выдохнула та. — Скажу тогда своему, что может весь вечер смотреть с парнями футбол!

«Свой» тоже когда-то был моим одноклассником. Мишка с Нинкой стали первыми ласточками в школе: в четырнадцать лет решились жить вместе у его родителей, чем изрядно напрягли родительский комитет и потрепали нервы бабушке-историчке за порочное воспитание внучки, но Людмила Михайловна сказала тогда особо активным родительницам: не то время сейчас, дорогие вы мои!

В общем, я купила две бутылки вина: армянское и абхазское, оба чтобы подсластить себе жизнь, а Нина притащила к бабушке еще и тортик. Мы всегда встречались у ее родителей. Во-первых, свою девичью комнату она переделала под маникюрно-педикюрный кабинет, куда приходила каждый день работать, а, во-вторых, бабушка теперь тоже являлась моей подружкой. Вернее, коллегой, потому что к своим восьмидесяти годам та продолжала три дня в неделю преподавать в школе старшим классам, а я, к своим двадцати семи, обзавелась учениками вне школы.

Людмила Михайловна неустанно повторяла, что наша учительская беда заключается в том, что знания, которые мы даем, становятся частью учеников, и те не помнят, откуда что взялось, и труд наш виден лишь на момент выставления оценок, которые я, понятное дело, не выставляла вовсе. Однако ж я точно помнила один жизненный урок, который преподала мне Людмила Михайловна, задержав как-то после урока. Она усадила меня за первую парту, напротив учительского стола, и сказала:

— Никитина, ты не красишься из принципа или у тебя на косметику аллергия?

В ответ я только захлопала тусклыми ресницами, на которых на следующий же день появилась тушь. Правда, под мамины вопли, что я иду в школу, а не… Но собственно дальше школы я никуда и не ходила. На курсы английского языка я бегала! Людмила Михайловна мне четко объяснила, что, увы, мальчики в России избалованы женским вниманием и своими мамами, поэтому чтобы быть конкурентоспособной, надо… По пунктам можно и не перечислять все эти прописные истины. Скажу лишь одно, с Вадимом я познакомилась перед вручением диплома, когда пришла в его салон на макияж и заодно подстричься. «Коса долга, а ум короток» не про меня сказано. Косу Вадим мне отрезал, а ума у меня после этого особо не прибавилось. Необходимого для создания нормальных с ним отношений. Мама повыносила мне мозг пару месяцев на предмет мезальянса, но кто ж ее слушал!

— Вы когда думаете переезжать на нормальную квартиру? — спросила Нина после моего рассказа про утреннее приключение с замком.

— Мы? — ответила я даже без секундной заминки. — Вадим никуда не собирается. Ему и у мамы хорошо.

Черт, я еще не допила второй бокал, а язык уже развязался! Слова выталкивала наружу злость — и на замок, и на «останусь у мамы». Он всегда оставался у нее в ночь перед работой, чтобы поспать лишние пять минут. Что касается квартиры… После моей простуды, вызванной явно сквозняками из старых окон, которые приходилось по-старинке заклеивать бумагой, чтобы не так сильно дуло, я уже заводила с ним разговор про съем. Не комнаты, а квартиры. Вдвоем и вскладчину. Однако Вадим сумел замять его словом «потом обсудим».

Это «потом» не наступало уже целых три месяца. С Нового года, который он встретил с мамой, чтобы той не было скучно, а я — со своими родителями и семьей сестры, чтобы мне тоже не было скучно!

— Слушай, вы вообще вместе живете или он к тебе просто потрахаться приходит?

Нина наливала себе уже третий бокал. Людмила Михайловна грела в руках первый, а ее дочь, тетя Лариса, строго глядела на дочь, сидя со стаканом брусничного морса, который она удачно подобрала под цвет нашего вина.

— Нин, не начинай… — попыталась я замять острый разговор, но Нинку уже понесло:

— А чё не начинай-то?! Блин, кобелина хренов…

— Ну какой же он кобель…

— А чего не женится тогда?

Я поставила бокал, поняв, что больше пить не смогу. У меня вдруг запершило в горле, защипало в глазах и…

— Нина, ты в своем уме?! Что ты несешь!

Это закричала тетя Лариса, но я уже выскочила в коридор. Добежала до ванной комнаты, включила воду и размазала по лицу то, с чем еще не справились слезы. В большую комнату к круглому столу я явилась уже чисто умытой. Хоть чисти зубы, надевай пижаму и ложись баиньки. Я даже косу заплела. Правда, без резинки коса тут же растрепалась…

— Знаешь, Нин, — я заняла за столом прежнее место. — Я вот иногда думаю, что не выйду за него, даже если он вдруг предложит. Это будто выйти замуж за его маму!

И я добавила нецензурное словечко.

— А знаете, откуда все эти проблемы со свекровями взялись?

Я думала поднять бокал, но на голос своей бывшей учительницы сложила ручки, как на парте… Нет, пить больше нельзя. И я потянулась к торту, а тетя Лариса поспешила за мной поухаживать. Была бы у Вадима такая мать, и он был бы другим!

— Бабуль, у меня вот со свекровью никаких проблем нет, — вставила Нина.

— А я тебе сейчас скажу почему. Потому что ты девочкой в ее семью попала, как испокон веков было заведено на Руси. Она тебя как дочь и вырастила, под себя. Всему тебя обучила, вот ты и делаешь все правильно, ей не на что сетовать. Сама такую дочь воспитала.

— А я, мам, тут вообще сбоку-припеку, что ли?

В голосе тети Ларисы послышалась неприкрытая обида, но бабушка Люда уже раздухарилась, поправила вязаную крючком шаль на темном платье, которое я помнила еще по школе, и пошло-поехало. Сейчас еще руку к кичке поднимет, чтобы шпильку поправить. В аккурат через пять минут лекции…

— А я тебе говорила еще сына родить? Говорила? А ты что, послушалась меня? Ну вот и молчи теперь… У наших предков как было заведено: жена к мужу шла и никак иначе, потому тещи всегда хорошими были. И свекровям ругаться резона не было. Невестушка хоронила и поминки по ней устраивала, а не родная дочь. У родной дочери в новом роду новая мать была. Откуда все эти плачи свадебные пошли? Это ритуальное прощание с одной семьей и полный переход в другую. Неспроста фамилию мужа жена брала, потому что так символично все связи с прежним родом рвала. Еще соседки ходили послушать, хорошо ли плачет невеста? Говорили как? Не поплачешь за столом, поплачешь за столбом. А так отревелась на свадьбе и вперед в новую жизнь с улыбочкой. Вот ты поплакала и порядок. Верно, Никитина?

Я кивнула и откусила от большого куска торта, который взяла прямо руками, даже без салфетки. Как свинья…

— Угу, все отлично… Мой сейчас, небось, мамины котлеты жрет, а я вот тортик. Все шикардос… Правда, правда… А так, выходит, все счастливы, что ли, были? По любви, типа, все замуж шли?

— По родительской любви, — продолжала Людмила Михайловна. — Родители мужа находили невесту, которая им нравилась, но и ее родителей спрашивали, нравится ли им жених, а своей дочери зла никто не желал. А у нас какой в истории перекос? А то, что мы о ней читаем у кого? У дворян, а они один процент населения к концу девятнадцатого века составляли. Барин-писака проезжал мимо, увидел, что девица ревом ревет, и решил тут же, что насильно ту замуж выдают. Так и записал в своих дорожных заметочках, а потом еще и романчик наклепал о том, как другой барин будто бы на крестьянке женился и осчастливил несчастную. Кто б ему разрешил жениться? Родитель согласие не даст, а без родительского согласия венчаться нельзя. За такое венчание священник сана лишался. Мужчина-то женился для чего? Ну, Самсонова, помнишь?

Внучка захлопала нарощенными ресничками. Бабушка в ответ поджала подведенные бордовой помадой губы.

— А чтобы мужчиной стать во всех смыслах, — строго продолжила учительница. — Наследство только так получить можно было. А в купеческом сословии до женитьбы сын мог только управляющим работать, а чтоб лавку открыть, жениться следовало. Тогда жениться было выгодно именно мужчинам, и наследство получают, и детей, чтобы было кому потом нажитое непосильным трудом передать. А сейчас, увы… Спасибо Советской Власти! Собственности больше нет и жениться стимула нет. После революции все отменили, женщину раскрепостили, брак из рук родителей забрали и ей в ручки отдали. Ищи, дорогая, мужа сама… Вот и ищут…

— А как же там секс как стакан холодной воды? — выдала я, крутя за ножку все еще недопитый бокал.

— Помнишь что-то, Никитина! — изрекла Людмила Михайловна грозно. — Но как всегда! Слышу звон, да не помню, откуда он. Это до прихода Сталина государство говорило, что романтические привязанности строителю молодой страны ни к чему. Встречайтесь, рожайте детей и идите обратно строить коммунизм, а ваших детей государство само воспитает. А Иосиф Виссарионович сказал, ша, ребятки… Все жениться должны. Но дети вот, оказывается, теперь будут не государству, а женщине принадлежать, и потому мужчина сразу превратился в злостного неплательщика алиментов. Этот страх только и держал мужиков в новой советской семье. Раньше как было? Женщина приданое принесла, его спрятали и детям отдали, а если жена бездетной померла, то все приданое возвращалось к ее родителям или родственникам. И у дворян так же, не думайте. Романы вспомните: промотать состояние жены, то есть наследство детей, несмываемый позор. А теперь в Советском государстве сама рожай, сама паши, чтобы на ноги детей поставить. А после войны еще хуже стало, там мало того, что без отцов растили, откуда законных мужей-то взять было, так их еще и клеймили бедных всякими нехорошими словами. И детей их «безотцовщиной» называли. Стыд и позор. Вот эти матери потом и стали дочерям внушать с колыбели: замуж, замуж, замуж… Сразу, ничего важнее нет в жизни, как мужика законно отхватить. Хоть какого! Вон, еще при Ларке считалось, кто к третьему курсу замуж не выскочил, то все, в девках прокукует, так как хорошие мальчики разобраны. Раньше девиз советской женщины какой был: соблазнять и не давать. До свадьбы! И все бабы четко выполняли директиву партии.

Людмила Михайловна пригубила вина, чтобы перевести дух, и я не выдержала, брякнула:

— Ну и какой тогда смысл Вадиму на мне жениться? Никакого…

И я допила наконец свой бокал, но пьянка на этом не закончилась. Мы откупорили с Нинкой вторую бутылку и ушли в ее «кабинет» на разложенный тетей Ларисой диван.

— Ты бабку не слушай, — буркнула подруга уже из-под одеяла, поняв, что я смотрю в потолок, размышляя над продолжением лекции.

— С милым рай и в шалаше… Блин… Ну кто бы мог подумать, что барды тоже выполняли директиву партии! Лучше бы к двухтысячным всем квартиры дали. Может, тогда и комнату бы не снимала…

— Слушай, а почему ты снимаешь, а не сестра? Дети и муж вообще-то у нее… Твоя мама могла бы в их квартире с мелкой сидеть. В чем проблема?

— В деньгах, в чем еще у нас у всех проблема! Какое им снимать, когда на памперсы не хватает… Зачем вторую рожали, фиг поймешь… Аришка работу ищет как ненормальная, но как только узнают про маленького ребенка, сразу от ворот поворот… Блин… Или стара уже для офис-менеджера. Это Андрюха должен подработку искать, а у нее декрет. Законный. Но он же мужик. Выходит, что исторически он злостный неплательщик, — выдала я и вдруг рассмеялась в голос. — А все-таки твоя бабушка права. Все мы родом из Союза, раз партия велела женщине самой искать мужа, то мне самой надо искать квартиру и ставить вопрос ребром. Либо Орлов живет с мамой, либо со мной. Я права?

— Тебе налить еще? Там осталось на донышке.

Я услышала, как бутылка звякнула об пол.

— А, наливай, — махнула я рукой. — За проезд?

— За переезд, Никитина! — расхохоталась Нина под звон хрусталя.

— Вы там когда угомонитесь? — заглянула к нам тетя Лариса.

— А мы уже, мам, все допили, — отозвалась дочь и протянула к двери пустую бутылку.

Мать забрала тару и закрыла дверь. Мы повернулись друг к другу и расхохотались пуще прежнего. Потом выключили свет и уснули. Наверное, сразу. Во всяком случае, продолжения разговора я не помню. Даже смутно.