15

Рев моторов, который еще час назад казался смертным приговором маяку, сменил тональность. Водители экскаваторов, простые мужики, чьи лица теперь знала вся страна благодаря стриму, один за другим глушили двигатели. Давление социального сонара оказалось сильнее должностных инструкций.

– Куда?! Стоять! Я вам плачу не за то, чтобы вы в камеры улыбались! – Лев метался между машинами, его голос сорвался на визг, напоминая крик чайки, у которой отобрали добычу.

«Верещи, верещи, гомункул сперматовидный. Жаль, тебя в детстве не кастрировали, сейчас бы в хоре сопрано пел, а не козни людям строил, червяк хвастливый. Разве не стоило сохранить талант?» – злобствовала Анна, но уже как-то не в полную силу, а скорее из последних сил.

Техника начала медленно, неповоротливо пятиться. Это было похоже на отступление ледника, оставляющего после себя развороченную землю, в данном случае – обломки чужих амбиций. Матвей, не глядя на Анну, быстро скользнул в свой автомобиль. Черный лакированный бок машины блеснул на прощание, как чешуя глубоководного гада, уходящего на дно после неудачной охоты.

Анна стояла, прислонившись к холодному кирпичу маяка, чувствуя, как адреналин покидает кровь, оставляя после себя свинцовую тяжесть.

– Анна, вы молодец. Это было… сильно. – К ней подошла корреспондентка федерального канала. Она протянула визитку с тисненым логотипом. – Я Анастасия Мельникова, очень рада с вами наконец познакомиться. Мы остановились в «Волне», это тут гостиница такая, недалеко на набережной. Приходите вечером, когда придете в себя. У нашего продюсера есть к вам предложение. Такое лицо и такая хватка нужны не только биологии.

Анна машинально взяла карточку, едва слыша слова, мельком пробежалась по ней взглядом. Вот теперь действительно все, все кончено, она прямым текстом послала Матвея на всю страну в прямом эфире, этого он ей никогда не простит. И если прежде еще оставался робкий шанс на возвращение в науку – пусть даже не в свой родненький институт, а в какой-нибудь провинциальный, бог с ним, туда бы уж точно взяли, там корочки и крутые специалисты по низкой стоимости ценятся куда больше, чем сплетни и интриги, связанные с ними в столице. Но теперь… теперь Матвей старательно перекроет ей кислород, ему это даже не будет стоить особых усилий, теперь она навсегда стала персоной нон грата в научном мире, и этого не изменить никакими стримами и новостными программами.

– Ну ты чего? – Степан легонько тронул ее за плечо. – Какие теперь планы? Обратно в Москву? Покорять Останкино? Или еще куда? – Его голос был совершенно ровным, будто он предлагал ей на выбор чашку чая или кофе.

– Знаешь, Степан, – тихо произнесла она, когда толпа начала понемногу рассеиваться, а репортеры уехали. – У меня ощущение, что я прошла через затяжной шторм на дырявой шлюпке. Мне сейчас меньше всего хочется думать о карьере. Мне бы… просто душ принять. И поесть по-человечески.

Степан посмотрел на нее – теперь, без бороды, его лицо выглядело совершенно иначе, взгляд казался удивительно ясным и глубоким, будто поросль на лице оттемняла его, прятала, как тень от можжевельника.

Она прекрасно осознавала дичайший контраст между Матвеем и Степаном – осознавала и все же никак не могла понять одного: элегантный, лощеный Матвей и нескладный, неотесанный Степан, ну вот что, скажите на милость, что между ними общего? Кроме того, что они оба мужчины. Вообще ничего общего. А как же тогда все эти женские вопросики на тему «А тебя какой мужской типаж больше привлекает?». Это что же, получается, дело вовсе не в типаже и ей просто нужен был мужчина-защитник, за которым как за каменной стеной? И все? И внешность, и обаяние, и прочие критерии вообще ни при чем?

С другой стороны, Степан проявлял о ней заботу, а Матвей нет, то есть Матвей в образе мужчины-защитника вообще вряд ли кем-то мог быть рассматриваемым, и этот его лоск, словно перья из павлиньего хвоста, вмиг опал, когда речь зашла о серьезной проблеме. То есть лоск-то остался, да на фиг он был теперь нужен, если мужчина не выполнил своего основного предназначения – защищать женщину любыми средствами? Вот в чем разница – догадалась Анна.

А все же Степан был хорош, потрясающе хорош. Наверное, так бывает, когда с актеров снимают грим и они оказываются прекрасны той естественной красотой, которой их наделила мать-природа и отец с матерью, гены то есть.

«Теперь понятно, почему вокруг него девки хороводы не водят и в очередь в сторожку не стоят: он же попросту скрылся от всех за этой своей непроглядной суровостью, зарос ею по самые уши». Она с тихой нежностью скользила взглядом по его лицу, а он будто и не замечал этого, думал о чем-то своем.

– Пойдем-ка на квартиру. Все остальное потом. Тебе и правда надо отдохнуть как следует.

Город после митинга казался затихшим, словно организм после лихорадки. Проходя мимо облупившихся фасадов и дворов, где на веревках хлопало на ветру белье, Анна вдруг поймала себя на мысли, что эти трещины на стенах ей теперь ближе, чем зеркальный блеск московских лабораторий.

Когда они поднялись в ее временное пристанище – небольшую квартирку Степана с видом на залив, Анна просто опустилась на стул в прихожей.

– Сиди, – приказным тоном потребовал Степан. – Я сейчас, в магазин и обратно.

Когда за Степаном закрылась дверь, Анна попыталась собраться с силами, чтобы дойти до ванной. Голова сильно кружилась, но не от бессонной ночи, не от бесконечных переживаний, не от перекусов на ходу, а скорее от рухнувшего на ее голову понимания, что она окончательно закрыла дверь в прошлую жизнь, что все ее старания к построению научной карьеры и заодно личной жизни с успешным, таким обаятельным, таким состоявшимся как личность мужчиной – все это в один момент кануло в бездну. А ведь она готова была на все ради него – хоть в Марианскую впадину, хоть канкан станцевать перед заросшей сединой комиссией ради разрешения на очередную экспедицию. Анне немедленно захотелось разреветься – так, чтобы с бурными всхлипами и соплями по лицу, – но почему-то все никак не ревелось.

«Ну и черт с ним!» – сурово постановила Анна и пошла разбирать вещи. Можно было бы отложить это действо на неопределенное время, но после душа все же хотелось бы переодеться в свежую одежду или хотя бы в банный халат, который, кстати, Анна догадалась прихватить с собой, да иначе и нельзя было – даже ученые любят комфорт, особенно после ванны.

Она скинула с плеч рюкзак, и тут ее взгляд выхватил в полумраке прихожей на полу возле стула сумку с безмолвным питомцем – профессором Геннадием, старым кактусом, пережившим переезд на междугороднем автобусе и московский стресс.

– Миленький ты мой, – ахнула Анна, аккуратно доставая из сумки сверток. – Опять я про тебя забыла! Это все Матвей проклятый виноват! И этот Лев, который и не лев даже вовсе, а индюк малосольный, геморроидальная колика! – продолжая сыпать на ходу треклятья в адрес Каменева, Анна осторожно водрузила Геннадия на подоконник в комнате, поближе к свету. – Живи, коллега, хорошей и здравствуй, – ласково напутствовала она кактус, легонько коснувшись колючки. – Тут воздух правильный. Отойдешь.

Анна наконец добралась до душа. Горячая вода смывала с нее все: липкий страх перед Каменевым, предательство Матвея, пыль дорог и даже этот въедливый запах старой канцелярии, который, казалось, преследовал ее из самой Москвы – из ее допотопной однушки, которая скорее напоминала заброшенную библиотеку. Она стояла под струями, закрыв глаза, и представляла, как за окнами шумит море, как в море плавают рыбы и ее Кеша – оставалось надеяться, что он сумел найти свою стаю и чувствует себя сейчас как она, то есть совершенно превосходно.

Степан вернулся через полчаса, шурша пакетами. Анна вышла к нему навстречу в прихожую в мягком халате, с полотенцем на голове.

– Я вас еще не представила друг другу. Надеюсь, ты не будешь против. Знакомься, это Геннадий. – И указала в комнату приветственным жестом.

У Степана выпали пакеты из рук, в одном из них что-то громко звякнуло об пол. Он медленно, практически крадучись, вошел в комнату, потом обернулся на Анну вопросительно, на лице было написано полнейшее недоумение и – чуть-чуть! – страх.

– Кактус, – подсказала Анна. – На подоконнике. Ты извини, что я без разрешения его сюда привезла, но в московской квартире он бы точно загнулся.

– Кактус? – Степан пытался сложить два и два. – Кактус Геннадий?

– Ну да.

– Кактус Геннадий… Ань, ты меня чуть до инфаркта не довела.

– То есть мне можно его здесь оставить? Или нельзя? – Анна смотрела таким невинным взглядом, словно не понимала щекотливость ситуации, в которую поставила Степана.

– Да хоть десять Геннадиев. Главное, чтобы ни одного Матвея, – проворчал Степан и отправился разбирать пакеты.

Пока Анна разбирала плотно набитый рюкзак, Степан колдовал на кухне – ну как колдовал… уж как умел. Вскоре из кухни потянулись такие ароматы, от которых у Анны, не евшей толком со вчерашнего дня, закружилась голова. Он не стал мудрить: поджарил местную рыбу, которую купил прямо у пирса, соорудил простой салат из свежих овощей и – к удивлению Анны – выставил на стол бутылку шампанского.

– Где ты его взял в этом районе? – улыбнулась она.

– Секретные запасы «Волны», – подмигнул Степан. – У Сереги-водителя всегда есть пара заначек на случай большой победы. А сегодня она большая, Ань. Пусть маленькая в масштабах страны, но для этого берега – огромная.

Пробка вылетела с сухим хлопком. Пузырьки в бокалах весело заиграли, отражая закатное солнце, которое медленно опускалось в залив, окрашивая Ключевск в золото и медь.

– За выживаемость видов? – предложила Анна, поднимая бокал.

– За тех, кто не прячет голову в песок, – добавил Степан. – Предлагаю ради такого дела переместиться в комнату, там как-то поуютнее будет.

Они сидели в тишине, нарушаемой только звоном вилок и шумом прибоя за окном. В этот момент, в этой маленькой квартире на краю земли, Анна Соколова впервые за долгое время почувствовала, что ее жизнь больше не рушится – она просто проходит через радикальную метаморфозу, чтобы стать чем-то более прочным и настоящим.

– Что думаешь насчет визитки? – спросил Степан, кивнув на сумку.

Анна посмотрела на кактус на подоконнике. Профессор выглядел вполне довольным жизнью.

– Думаю, что завтра будет новый день. А сегодня… сегодня я просто хочу доесть эту рыбу. Она чертовски вкусная, Степан. Намного вкуснее любого институтского фуршета.

Пузырьки шампанского и тепло домашней еды окончательно добили остатки профессиональной выдержки Анны. В голове приятно шумело – не то от алкоголя, не то от резкого падения уровня кортизола. Она смотрела на Степана, который сидел напротив, расслабленный, в простой футболке, открывающей сильные, привычные к тяжелой работе руки, и понимала: ее внутренний биолог сейчас настойчиво требует мощного выброса окситоцина.

Она встала, подошла к нему со спины и положила руки на его плечи. Кожа под пальцами была горячей.

– Степан, – тихо позвала она, и ее голос прозвучал с той хрипотцой, которую не вызовешь ни одной простудой. – Ты ведь понимаешь, что после такого дня просто лечь спать – это преступление против эволюции?

Степан не шевельнулся, но она почувствовала, как напряглись мышцы под ее руками. Он медленно повернул голову, глядя на нее снизу вверх. В его глазах, лишенных привычной настороженности, горел огонь, который был гораздо жарче костров у маяка.

– Я никогда не был сторонником преступлений, – негромко ответил он.

Анна наклонилась и коснулась его губ. Это не был нежный поцелуй – это была химическая реакция, мгновенная и необратимая. Степан резко развернулся, подхватил ее, словно она ничего не весила, и в три шага преодолел расстояние до кровати. В комнате было темно, только лунный свет, отражаясь от залива, дрожал на потолке, как вода. Страсть Степана была такой же, как он сам, – сокрушительной, честной и лишенной всякой столичной театральности. Его руки, еще недавно державшие багор, теперь с удивительной жадностью и точностью изучали каждый изгиб ее тела.

Анна отвечала ему с яростью человека, который слишком долго держал себя в рамках диссертаций и приличий. Это было похоже на долгожданный шторм после изнурительного штиля. Каждое движение, каждый вдох был пропитан запахом моря, кожи и той дикой близости, которую невозможно сымитировать. В этот момент не существовало ни Матвея, ни Каменева, ни увольнения, ни маяка – была только чистая, концентрированная жизнь, пульсирующая в висках и заставляющая мир вокруг плавиться.

Когда буря утихла, они лежали, переплетясь ногами, укрытые тяжелым одеялом. Воздух в комнате казался наэлектризованным. Анна прижалась щекой к его плечу, слушая, как постепенно выравнивается его сердцебиение. Тишина больше не была гнетущей, но в голове Анны, верной своей привычке анализировать все до последнего атома, уже созрел вопрос.

– Степан… – Она провела пальцем по его ключице. – Я должна спросить. А то получится как с Матвеем – сплошная инвазия в чужую экосистему. У тебя… у тебя есть женщина?

Степан замер. Он не открыл глаз, но Анна почувствовала, как по его лицу скользнула какая-то странная, едва уловимая тень.

– Есть одна, – коротко, почти уклончиво ответил он. – Сложная, колючая… Вечно лезет, куда не просят.

Холод. Это был мгновенный, парализующий холод, который прошил Анну от макушки до пят. В памяти всплыли все ее прошлые ошибки: Матвей, его тайная жизнь, ее собственная роль временного объекта вялотекущих и ни к чему его не обязывающих отношений. Она резко отстранилась и села на кровати, лихорадочно ища глазами свою одежду.

– Понятно. Стандартная схема. – Ее голос стал ломким, как сухие водоросли. – Биологическая предсказуемость. И о чем я только думала?! И зачем я только…

Она вскочила и начала судорожно натягивать халат, чувствуя, как к горлу подкатывает ком обиды. Кактус на подоконнике в лунном свете казался молчаливым свидетелем ее очередного фиаско. Она уже потянулась к рюкзаку, чтобы начать паковать вещи, когда сильная рука Степана перехватила ее запястье.

– Соколова, ты хоть когда-нибудь даешь людям закончить фразу? – Он рывком притянул ее обратно к себе.

– А что тут заканчивать? – Анна пыталась вырваться, но он держал крепко, не давая ей снова спрятаться в свой панцирь. – Ты сказал, что у тебя есть женщина. Я услышала. Я не собираюсь быть второй в очереди на стабильные близкие отношения.

Степан вздохнул, усаживая ее перед собой и заставляя посмотреть ему в глаза.

– Глупая ты, Аня. Хоть и профессор. Я же про тебя говорил.

Анна замерла с наполовину надетым рукавом.

– В смысле – про меня?

– В прямом. Ты и есть та самая женщина – колючая, сложная и невыносимая, которая за неделю умудрилась перевернуть мою жизнь вверх дном. Других у меня нет. И, судя по всему, уже не предвидится. У меня на таких, как ты, иммунитет отсутствует.

Анна смотрела на него, чувствуя, как внутри все начинает медленно оттаивать. Ее аналитический центр выдал вердикт: ложная тревога, критическая ошибка интерпретации.

– Степан… – Она неловко поправила халат. – Ты не мог сказать это чуть менее… уклончиво? Моя нервная система не рассчитана на такие лингвистические ловушки.

– Привыкай. – Он улыбнулся и снова потянул ее на подушки. – На маяке все так: либо штиль под палящим солнцем, либо туман. Но сейчас, кажется, небо ясное.

Она прижалась к нему, вдыхая его запах, и наконец позволила себе закрыть глаза, и сразу заснула, провалилась в глубокий, спокойный, восстанавливающий сон безо всяких терзающих ее последнее время мыслей. На подоконнике молчаливо одобрял ситуацию Геннадий, а Степан, осторожно приподнявшись на локте, долго рассматривал в полутьме ее лицо – такое близкое и такое милое.

И вдруг забеспокоился: а не слишком ли она моложе его? Ну сколько ей? Тридцать? Тридцать два максимум. А ему уже сорок пять – цифра, которая еще недавно казалась просто очередным пунктом в паспорте, сегодня вдруг обрела вес. Ему сорок пять, и он, кажется, впервые в жизни тонет в этом чувстве, как мальчишка. Не в юношеской влюбленности, не в удобной привязанности, которая была с Еленой, а в чем-то огромном, щемящем и пугающем своей подлинностью. Елена тоже была сильно младше его, почти на десять лет, но она была вся такая властная и деловая, что разница в возрасте почти и не чувствовалась, порой Степану даже казалось, что Елена старше него, словно она уже в детстве постарела душой. Она никогда не стеснялась подбирать ему обидные прозвища, вообще не стеснялась в определениях, но он не обижался, все спускал ей с рук, потому что не воспринимал ее слова всерьез, да и вообще как-то всерьез все с ним происходящее не воспринимал.

– Степан, ну что ты вечно как фуфел мохнорылый, – морщилась она, когда он в очередной раз пытался отпустить бороду. – Давай-ка бегом побрей свой заросший хрюндель, у нас встреча сегодня в восемь в ресторане, столик уже заказан, будут представители мэрии.

Степан смотрел на разметавшиеся по подушке волосы Анны, на беззащитно приоткрытые губы и чувствовал, как внутри разливается тепло. Он вспомнил, как всего несколько дней назад, когда она только появилась в его жизни и случайно во время первой близости назвала его именем бывшего, его раздирала изнутри дурацкая, липкая ревность к Матвею. К какому-то московскому профессору, который и стал причиной ее увольнения, который предал ее и выбросил на улицу, будто ничего и не случилось, будто с ней можно было вот так вот обойтись! Ревновал, будто она снова могла к нему вернуться. Глупость, конечно. Он понимал это головой, но сердце, очерствевшее за последние годы, никак не хотело уступать место этой женщине, которая незримо теперь была третьей в их мужской дружбе. Степан ревновал ее к прошлому, к тому идеальному образу Матвея, который все еще жил в ее памяти. Он боялся, что сам он никогда не сможет быть для нее таким же идеальным – в конце концов, он не профессор, не столичный тип, холеный и изысканный, а самый простецкий мужик с уже закоренелыми привычками холостяка.

А потом пришло осознание, что и не надо быть ученым и даже светским львом – «Уж львом точно», – усмехнулся он. Надо быть просто Степой. Тем, кто может помолчать рядом, тем, кто не побоится ее слез и ее силы.

Он осторожно, стараясь не разбудить, поправил сползшее с ее плеча одеяло. Травма руки все еще давала о себе знать тупой болью, но сейчас это казалось такой ерундой. Год назад, когда врачи сказали, что рука никогда не сможет восстановиться полностью, и когда Елена, сказав: «Я не для того создана, чтобы всю жизнь быть сиделкой при инвалиде», собрала чемоданы, он думал, что жизнь кончена. Не из-за Елены – после ее ухода, как ни странно, отпустило быстро, слишком уж все было ненастоящим. А из-за одиночества. Из-за мыслей, что теперь, с искалеченной рукой и душой, выжженной дотла, он никому не нужен. Он поставил на себе крест. Работа в сторожке, маяк, редкие встречи с друзьями – и глухая стена до самого горизонта.

И вот теперь она здесь. Дышит так ровно и доверчиво. Он боялся даже мечтать о такой встрече. Боялся, что в его возрасте и с его багажом уже не бывает таких чувств. Что лучшие годы остались там, в молодости, с Еленой и прочими, не стоящими и выеденного яйца отношениями. Но именно сейчас, в сорок пять, с больной рукой и сединой на висках, он понял, что такое любовь. Когда хочется не брать, а отдавать. Когда страх за нее сильнее страха за себя.