Глава 27

Чуть больше года спустя…

— Мам, мы едем на пару дней и вернемся, может, меня вообще не примут, — Сонька нервно теребит лямку своего рюкзака, переминаясь с ноги на ногу посреди комнаты.

На глазах моментально наворачиваются слезы.

Сама мысль о том, что моя девочка, моя совсем еще маленькая дочь покидает стены родительского дома, режет по живому, выкручивая внутренности. Но я держусь. Загоняю этот предательский ком обратно в горло и с силой застегиваю молнию на ее чемодане.

— Примут, куда они денутся, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и буднично.

Сонька хмурится, пытливо заглядывая мне в лицо.

— Говоришь как-то невесело. Ты не хочешь, чтобы я поступила?

Я выпрямляюсь, подхожу к ней и беру ее лицо в свои ладони. Большие пальцы ласково поглаживают ее скулы.

— Зайка моя. Ты самая умная, самая лучшая девочка. У тебя всё получится, если ты сама этого захочешь. Слышишь?

Она шмыгает носом и едва заметно улыбается.

В этот момент дверь приоткрывается.

— Карета подана, — заглядывает в комнату Игорь, звеня ключами от машины. — Едем?

Я перевожу взгляд на дочь. Та обводит свою комнату долгим, почти прощальным взглядом, тяжело вздыхает и, наконец, решительно кивает.

— Едем.

Москва. Июль.

Столичный аэропорт встречает нас гулом, суетой и духотой огромного муравейника. Вокруг снуют люди с тележками, по гладкому полу стучат колесики сотен чемоданов, из динамиков монотонно вещает женский голос.

Я пытаюсь сориентироваться, верчу головой, выискивая взглядом желтые таблички такси или указатели на Аэроэкспресс. Мозг лихорадочно выстраивает логистику: как добраться до гостиницы, где поужинать, во сколько завтра быть в приемной комиссии.

Делаю несколько шагов в сторону выхода, оборачиваюсь и понимаю, что дочь за мной не идет. Сонька замерла посреди зала прилета, игнорируя потоки обтекающих ее людей. Она вытянулась стрункой и чего-то жадно высматривает в толпе встречающих.

— Ты идешь? — спрашиваю я, повышая голос из-за шума.

— Да, подожди немного… — рассеянно бормочет она, даже не глядя на меня.

И тут ее лицо меняется. Напряжение спадает, глаза вспыхивают, а губы растягиваются в такой счастливой, сияющей улыбке, какой я не видела у нее уже очень давно.

Она просто разжимает пальцы. Дорожная сумка с глухим стуком падает на керамогранит, заставляя какого-то мужчину недовольно отскочить в сторону. А Сонька, не замечая ничего вокруг, срывается с места и несется прямо в толпу.

Я поворачиваю голову проследить за тем, куда она летит, и…

И мир вокруг просто выключается. Звук пропадает.

У меня перехватывает дыхание так резко, будто легкие пробили насквозь.

Меня снова накрывает.

Та самая бетонная плита, что рухнула на меня больше года назад в тренерской, возвращается, придавливая к полу.

Там, впереди, возвышаясь над снующими мимо людьми, стоит он.

Широко, уверенно разводит руки в стороны, ловя в объятия с разбегу влетевшую в него Соньку. Знакомый разворот плеч, спокойная, нерушимая стать.

Баженов.

Я не двигаюсь.

Не моргаю.

Кажется, даже не дышу.

Воздух просто застрял где-то в горле острым, царапающим комком, и легкие забыли, как функционировать.

Я смотрю, как он бережно обнимает мою дочь, как чуть наклоняется к ней.

Они о чем-то говорят. Сонька оживленно жестикулирует, улыбается так искренне и светло. А потом она оборачивается в мою сторону.

И Виктор поднимает взгляд.

Шум аэропорта превращается в глухой, неразборчивый гул.

В эту секунду мне хочется просто провалиться сквозь пол. Раствориться. Исчезнуть навсегда.

Потому что на меня лавиной обрушивается весь этот прошедший год.

Год, на протяжении которого я заново училась дышать без него.

Господи, как же меня ломало.

Я выла по ночам в подушку, закусывая край наволочки до крови на губах, чтобы Сонька не услышала из соседней комнаты.

Боль была такой физически ощутимой, что по утрам казалось — у меня переломаны все ребра.

Ритка буквально вытаскивала меня за шкирку из этого персонального ада. Она врывалась ко мне без стука, вытаскивала из кровати, заливала в меня литры кофе и вина, заставляла краситься и идти на работу.

Она не дала мне превратиться в тень.

И, как ни странно, в тот период меня спас Игорь.

Мой бывший муж, который понятия не имел, что со мной происходит. Он не знал, что мать его ребенка подыхает от тоски по мужчине, который молча ушел, даже не попрощавшись.

Игорь просто… был рядом.

Взял на себя половину бытовых проблем, возил Соню к репетиторам, чинил текущие краны, рассказывал какие-то дурацкие истории. Его спокойное присутствие и забота о дочери создавали для меня каркас, за который я могла держаться, когда земля уходила из-под ног.

Я думала, что справилась.

Думала, что отболело, затянулось глухой коркой. Какая же я наивная идиотка.

Оказалось, достаточно просто увидеть его — этот разворот плеч, этот тяжелый, спокойный взгляд, — чтобы швы разошлись, и всё внутри снова закровоточило.

Виктор что-то говорит ей, и они вместе направляются ко мне.

Шаг.

Другой.

Сердце колотится о ребра так отчаянно, словно загнанная птица.

Сбежать.

Боже мой, как же я хочу сбежать.

Клянусь, каждая мышца в моем теле вопит о том, чтобы развернуться прямо сейчас, бросить чемодан, документы, всё на свете — и рвануть к выходу. Смешаться с толпой. Скрыться. Только бы не стоять здесь, только бы не смотреть ему в глаза, чувствуя, как земля уплывает из-под ног.

Делаю судорожный вдох, впиваясь ногтями в ладони. Но ноги словно приросли к полу.

Я стою и жду.

Он останавливается в метре от меня.

— Привет.

И смотрит. Смотрит. Смотрит так, что хочется закрыть лицо руками. Взгляд тяжелый, цепкий, сканирующий каждую черточку моего лица.

— Ты изменилась.

— Постарела? — выпаливаю раньше, чем успеваю прикусить язык. Защитная реакция срабатывает быстрее инстинкта самосохранения.

Он тихо смеется. Бархатный, грудной звук, от которого у меня внутри всё переворачивается, делает сальто и стягивается в тугой, болезненный узел.

— Похудела, волосы отрезала. Тебе идет.

— Худоба или стрижка?

— Стрижка.

Боже, как же неловко. Воздух между нами можно резать ножом — настолько он густой и искрящийся от напряжения. И, кажется, эту давящую неловкость чувствую не только я, но и он.

Виктор переводит взгляд на мою дочь, явно пытаясь разрядить обстановку.

— Ты из матери все соки выжала? Она и так стройняшкой была, а сейчас совсем кожа да кости.

Сонька поджимает губы. Смотрит на него серьезно.

— Она долго болела.

У меня подкашиваются колени.

Одному богу известно, как я в этот момент устояла и не грохнулась в обморок.

— Болела? — голос Баженова моментально меняется. Из него пропадает ироничная хрипотца, тон становится жестким и встревоженным. — Что-то серьезное?

— Да, — невозмутимо продолжает сдавать меня дочь. — Сердце. Но сейчас всё в порядке. Да, мам?

Она поворачивается ко мне. А я сглатываю острый ком в горле и могу только судорожно, деревянно кивнуть.

Мое «больное сердце» сейчас колотится о ребра так, что готово проломить грудную клетку.

— Сердце? — Баженов хмурится. Между его бровей пролегает глубокая, резкая складка.

— Да. Как ты и сам знаешь, мне давно не восемнадцать. Сорок не за горами. Возраст, сам понимаешь: давление, сердце шалит, суставы на погоду крутит…

Я пытаюсь шутить. Жалко, нелепо, отчаянно цепляясь за остатки своей гордости.

Но Виктор не улыбается.

Он не отрывает от меня пронзительного взгляда еще пару секунд, а затем медленно переводит его на Соньку.

— Ты не говорила, что мама болела.

Я задыхаюсь.

Буквально давлюсь воздухом, чувствуя, как глаза лезут на лоб от осознания услышанного.

— Вы общались⁈

Но Сонька мастерски меня игнорирует. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

— Мы так и будем тут стоять или поедем? — как ни в чем не бывало спрашивает она.

Виктор коротко кивает. Молча сгребает в свои огромные ладони ручки обоих наших чемоданов, разворачивается и уверенным, широким шагом направляется к выходу. Толпа перед ним словно сама расступается.

Нам не остается ничего другого, кроме как пойти за ним.

Я пристраиваюсь рядом с дочерью, хватаю ее за локоть и шиплю сквозь зубы, стараясь, чтобы мой голос потонул в шуме аэропорта и не долетел до спины идущего впереди мужчины:

— Зачем ты так?

Она не сбавляет шага, смотрит прямо перед собой, но отвечает.

— Потому что я люблю тебя. И видеть не могу, как ты страдаешь.

— Я не…

Сонька резко останавливается, поворачивается ко мне.

— Я уже не ребенок, мам. И я вижу, что ты делаешь. Ты не любишь отца, а он… — она запинается — Пиявка.

— Соня!

— Нет, мам. Это так. Раньше я бы была очень рада, если бы вы сошлись, но сейчас… Боже, мам! Ты и в зале суетишься, и у него в офисе! Ты опять всё на себе тянешь. А он только приносит эти свои долбаные отчеты, и приносит, а ты до утра сидишь, разбираешь их, чтобы у него всё хорошо было. Убиваешься ради него. А он даже «спасибо» не говорит!

— Твой отец…

— Да-да, хороший человек, — горько и саркастично перебивает Сонька, закатывая глаза. — И я его люблю. Но ты думаешь, я не знаю, как о Вите отзываются отец и бабушка? Я всё слышу, мам. И знаю, что это неправда. Он мне нравится. А ты… не знаю, просто пока вы «дружили», ты была счастливой. А когда он уехал, ты развалилась.

Я замираю, снова забыв, как дышать, и со страхом кошусь в сторону выхода, где нас ждет Виктор.

— Он знает? — едва слышно, одними губами выдыхаю я.

Сердце обрывается куда-то в желудок.

Сонька уверенно и отрицательно качает головой.

— Это ваши дела, и лезть туда я не буду. Но, мам… пока мы будем здесь, поговорите. Даже если ничего не получится, хотя бы ты будешь спокойна и начнешь жить дальше.

Я смотрю на нее во все глаза. На эту высокую, красивую девушку перед собой, которая каким-то немыслимым образом оказалась мудрее меня. Которая весь этот год всё видела, всё понимала и молча переживала за меня, пока я думала, что успешно играю роль «сильной женщины».

Горячий комок снова подступает к горлу.

— И когда только ты стала такой взрослой?

Сонька пожимает одним плечом. И вдруг ее серьезное, сосредоточенное лицо светлеет, губы растягиваются в легкой, лукавой улыбке.

— Вся в мать.