Глава 40

В сопливых книжках и глянцевых фильмах любят расписывать красивую любовь с первого взгляда. Встретились глазами в толпе, искра, буря, безумие, скрипки на фоне играют, и жили они долго и счастливо.

Какая же это всё херня.

Любовь — это не искра.

Это медленный, ползучий яд.

Это когда кто-то проникает тебе под кожу так незаметно, что ты даже не успеваешь выставить блок.

Ты думаешь, что контролируешь ситуацию, что это просто страсть, просто химия, просто удобный эпизод в твоей идеально выверенной холостяцкой жизни. А потом ты просыпаешься однажды утром и понимаешь, что без этого человека тебе тупо нечем дышать. Воздух закончился.

Я сижу за барной стойкой в одном из тех пафосных клубов, где еще месяц назад чувствовал себя как рыба в воде. Справа ко мне уже минут двадцать клеится какая-то эффектная брюнетка.

Идеальная фигура, томный взгляд, духи с тяжелым, сладким шлейфом. Она наклоняется ко мне, что-то шепчет на ухо, задевая плечом.

А я смотрю на нее, как на пластиковый манекен. Ноль реакций. Тело мертво, инстинкты молчат.

Я никогда в жизни не чувствовал ничего подобного тому, что испытывал к Карине. До нее у меня были десятки женщин. Красивых, умных, покладистых и стервозных. Они приходили и уходили, не оставляя после себя ничего, кроме легкого удовлетворения.

Я думал, что так и должно быть.

Думал, что я просто не создан для этих высоких материй.

А потом появилась она.

Женщина с глазами, в которых плескалась такая глубина, что в ней можно было утонуть. Со своими страхами, комплексами, которых она сама отказывалась признавать, но они были. Я видел.

Она не пыталась мне понравиться, не играла в игры. Она просто была собой — настоящей, живой, обжигающе искренней.

И она перепрошила меня всего, от первого до последнего нерва.

Я залпом допиваю виски. На вкус — как вода с пеплом. Не берет.

Я пытался злиться на нее. Пытался ненавидеть. Убеждал себя, что она предала меня, что вернулась к своему ублюдку-мужу в тепленькое болото, что носит его ребенка… Я кормил свою гордость этой злостью, чтобы выжить. Но даже эта злость теперь кажется мне каким-то суррогатом.

Потому что под ней — только пустота.

Абсолютная, черная, глухая пустота. Огромная дыра в грудной клетке, где раньше, видимо, была душа. Эту пустоту не заглушить алкоголем. Не вытеснить работой до седьмого пота. Не заполнить другими женщинами — меня от одной мысли о чужом прикосновении начинает физически мутить.

Это как фантомная боль у инвалидов. Тебе ампутировали руку, а она чешется, болит, ты пытаешься ею что-то взять и хватаешь пустоту. Так и я.

Каждую гребаную ночь протягиваю руку на вторую половину кровати, ожидая наткнуться на ее теплое плечо, зарыться лицом в ее волосы, вдохнуть ее запах. И натыкаюсь на ледяную простыню.

Бросаю на барную стойку пару смятых купюр. Оставляю брюнетку с открытым ртом на полуслове и иду к выходу, расталкивая толпу плечами.

Я не знаю, как жить дальше с этой дырой внутри. Я просто не умею. Я мастерски чинил чужие машины, но свой собственный механизм я разобрал до винтика — и теперь не понимаю, как собрать его обратно без главной детали.

Без нее.

Толкаю тяжелую дверь клуба, выходя на улицу. В лицо бьет прохладный ночной воздух, но он не освежает. Глухой бас музыки остается позади, сменяясь шумом оживленного проспекта. Я достаю из кармана сигареты, собираясь закурить, как вдруг бедро обжигает вибрация телефона.

Достаю мобильный. На светящемся экране всего одно слово. Одно имя, от которого меня прошибает холодным потом.

«Соня».

Какого черта? Почему она звонит мне сейчас, ночью?

Мой палец на секунду зависает над экраном, а внутри всё сжимается в тугой узел.

Подношу телефон к уху.

— Соня?

В ответ — тишина.

А затем я слышу судорожный, рваный всхлип. И еще один. Она плачет так горько, так отчаянно, что буквально задыхается, не в силах выговорить ни слова.

И в этот момент мир просто останавливается.

Я влетаю в стеклянные двери приемного покоя, едва не высадив их с петель. Меня трясет. Крупной, неконтролируемой дрожью, от которой сводит каждую мышцу в теле. В ушах до сих пор эхом отдается сорванный, истеричный голос девчонки по телефону.

«Мы в Москве… мама попала в аварию».

Пролетаю по коридору хирургического отделения, не замечая ни врачей, ни других людей, и резко торможу.

Вижу их сразу.

Соня, сжавшаяся в комочек на жестком пластиковом стуле, с лицом, белым как больничная стена.

И он.

Игорь.

Бывший муж делает шаг вперед, как только замечает меня. Его лицо мгновенно искажается от злости.

— А ты какого черта тут делаешь⁈ — рычит он, нависая надо мной и преграждая путь к Соне.

Я даже не смотрю на него.

Для меня он сейчас — просто досадное препятствие, пустое место, шум. Взгляд прикован только к плачущей девочке.

— Как она? — спрашиваю, полностью игнорируя Игоря и его выпады.

Соня поднимает на меня красные, опухшие от слез глаза. Она судорожно всхлипывает, прижимает ладони к лицу и начинает отчаянно мотать головой из стороны в сторону.

И в этот момент мое сердце просто останавливается.

Грудную клетку сдавливает так, что ломаются ребра.

Мир перед глазами темнеет.

Нет. Нет. Нет, нет, нет.

Только не это.

Господи, бери что хочешь, только не это.

— Соня? — выдыхаю, делая шаг в ее сторону, не чувствуя под ногами пола.

— В операционной, Вик… — выдавливает она, задыхаясь от рыданий. — Ничего не говорят… Молчат!

Игорь снова встает между нами, хватает меня за плечо и грубо толкает назад.

— Уходи! — цедит он сквозь зубы, брызгая слюной. — Тебе тут делать нечего, понял? Это наша семья! Проваливай!

Я даже не шелохнулся от его толчка. Внутри, сквозь парализующий страх, начинает подниматься слепая, глухая ярость.

— Папа! — Соня вскакивает со стула, срываясь на крик. — Это я ему позвонила! Оставь его в покое!

Игорь дергается, как от пощечины, и растерянно оборачивается к дочери. А я жестко сбрасываю его руку со своего плеча. Делаю шаг вперед, вставая к нему вплотную.

Я сверлю взглядом этого урода. Сейчас я готов разорвать его голыми руками, если он скажет хоть слово поперек, но меня волнует только одно.

— Она была за рулем? — чеканю, глядя ему прямо в глаза и едва сдерживая желание впечатать его в стену.

Соня решительно шагает вперед, протискиваясь между нами, и отталкивает отца.

— Нет, Вик, — голос девчонки дрожит, срываясь на сдавленный шепот. Она смотрит на меня полными слез глазами. — Она на такси была… К тебе ехала.

Я замираю.

Медленно поворачиваюсь к ней, чувствуя, как внутри всё обрывается и летит в черную пропасть. Мозг просто отказывается обрабатывать эту информацию.

— Что?

Голоса почти нет.

Соня закрывает лицо руками и снова начинает горько, навзрыд плакать.

Ко мне. Она ехала ко мне. Господи…

И в этот момент раздается щелчок.

Тяжелые матовые двери операционной разъезжаются в стороны. Шум в коридоре словно выключают. Игорь замолкает, Соня замирает, судорожно глотая воздух. Я поворачиваю голову.

В коридор выходит хирург. Устало стягивает с лица маску, опуская ссутуленные плечи, и поднимает глаза.

Я смотрю на него. Он — на меня.

Вадим.

В его глазах мелькает сначала профессиональная усталость, потом удивление, а затем до него доходит. Он переводит взгляд на плачущую Соню, на стоящего рядом Игоря, и снова смотрит на меня, словно складывая пазл в голове.

— Только не говори, что это та самая Карина… — произносит он еле слышно, и его голос звучит неестественно глухо в звенящей тишине коридора.

А у меня внутри словно лопается туго натянутый стальной трос. Адреналин, который держал меня на ногах всё это время, испаряется в одну секунду. Колени мгновенно становятся ватными. Они просто подгибаются сами собой, не выдерживая веса моего собственного тела, и я падаю на жесткий больничный пол. Т

емнота тяжелой волной подступает к краям зрения.

Я даже не могу вдохнуть.

— Эй! — брат в два шага оказывается рядом.

Он падает на колени передо мной, хватает меня за плечи и больно, с силой встряхивает.

— Эй, Вик, посмотри на меня! — командует он жестким, профессиональным тоном, пробиваясь сквозь мой шок. Я поднимаю на него взгляд, цепляясь непослушными пальцами за его форму. — Жива.

Я судорожно втягиваю воздух, словно вынырнув из-под толщи воды.

— Жива она, — повторяет брат, чеканя каждое слово прямо мне в лицо. — И дети в порядке.

Я зажмуриваюсь.

— Ну, переломалась вся, досталось ей крепко… — голос Вадима становится чуть мягче, он крепко сжимает мое плечо. — Но она сильная. Слышишь меня? Всё хорошо. Жить будет твоя Карина.

Я с шумом выдыхаю.

Весь воздух, что тугим комом стоял в груди, вырывается наружу одним долгим, хриплым звуком. Меня накрывает такой мощной волной облегчения, что перед глазами плывут темные пятна.

Брат рывком поднимает меня с пола и уверенно усаживает на ближайшее жесткое пластиковое кресло.

Соня тут же бросается ко мне.

Я обхватываю ее дрожащими руками, крепко прижимаю к себе, утыкаясь лицом в ее макушку. Она мелко трясется, цепляясь за мою куртку.

— Всё хорошо, — бормочу, снова и снова поглаживая ее по вздрагивающей спине. Словно пытаюсь убедить в этом не только ее, но и самого себя.

И тут смысл сказанных им ранее слов наконец-то пробивается сквозь мутную пелену в голове.

Меня словно бьет током.

— Дети? — я резко отстраняюсь от Сони и ошарашенно поворачиваюсь к брату. Ледяная паника с новой силой сжимает горло. — В машине были дети⁈

Он хмурится, глядя на меня со странным выражением, в котором смешивается непонимание и растущее раздражение.

— Не тупи, брат, — резко бросает он, склоняясь ко мне ближе. — Ты пьян, что ли?

Шумно втягивает воздух носом, принюхиваясь ко мне, и его лицо мгновенно темнеет. Взгляд становится жестким.

— Черт… — тяжело и со злостью цедит он сквозь зубы. — Ты бухой приехал в больницу? Вик блять.

— Я был в клубе когда мне позвонили, — рычу — Что за дети?

— Твои дети идиот — вклинивается в разговор мудо-муж.

Я поднимаю голову.

Взгляд упирается в перекошенное лицо Игоря. Смысл его слов буксует где-то на подкорке, не желая складываться в цельную картинку. Какие дети? Чьи, мать вашу? У меня нет никаких детей. Что за бред он несет?

— Вик, — тихий, надломленный голос Сони разрезает повисшую тишину. Она сглатывает слезы и смотрит на меня в упор. — Мама не от папы беременна. А от тебя. И у вас… близнецы.

Воздух в легких превращается в бетон.

Я молчу, не в силах выдавить ни звука.

Медленно, словно в замедленной съемке, поворачиваю голову к брату. Ищу в его глазах хоть каплю поддержки, жду, что он сейчас скажет, что это какой-то больной розыгрыш, что они все ошиблись. Но Вадим смотрит на меня абсолютно невозмутимым, тяжелым взглядом. И молчит. Ни один мускул на его лице не дрогает.

— Вы прикалываетесь, что ли⁈ — я резко вскакиваю на ноги. Адреналин бьет по венам, сметая остатки хмеля. — Я… мы… Да я всегда в гандоне был! Быть этого не может! Я уверен!

Игорь презрительно фыркает.

Этот мудак картинно закатывает глаза, кривя губы.

— Ну значит, нагуляла где-то на стороне. С нее не убудет.

Сука.

У меня перед глазами вспыхивает красное.

Он даже собственной дочери не стесняется!

Забрало падает мгновенно. В два широких шага я преодолеваю расстояние между нами, намертво вцепляюсь ему в шкирку и со всей дури впечатываю спиной в больничную стену. Игорь глухо охает, его глаза расширяются от испуга, когда он видит мое лицо.

— Еще хоть одно слово, тварь, — рычу, вдавливая предплечье ему в горло, — и я тебя по этой стенке ровным слоем размажу. Ты меня понял?

— Вик, пусти! — тут же вклинивается Вадим, стальной хваткой перехватывая мое плечо и с силой оттаскивая назад. С другой стороны на меня повисает Соня.

— Вик, пожалуйста! — кричит она, дергая меня за куртку, заставляя отпустить ублюдка. Игорь, откашливаясь, сползает по стене. Соня встает между нами, заглядывая мне в глаза.

— Срок девять недель, понимаешь? — быстро и сбивчиво говорит она, пытаясь достучаться до моего воспаленного мозга. — Она забеременела именно тогда, когда с тобой в Москве была! Ну вспомни… значит, где-то не предохранялись, забылись, или он порвался, я не знаю! Не глупи, Вик. Они твои. Это сто процентов. Мама ехала к тебе что бы рассказать.

Четверо суток. Девяносто шесть часов звенящего, выматывающего душу ада.

Дни слились в одну сплошную серую массу, пропахшую хлоркой, спиртом и дешевым кофе из автомата на первом этаже. Я не уезжал из больницы, спал урывками в машине на парковке, а когда становилось совсем невыносимо — мерил шагами коридоры.

Карина не приходила в себя.

Врачи говорили про тяжелое сотрясение, множественные ушибы, какую-то гематому и медикаментозный сон, необходимый, чтобы сохранить беременность.

Двоих, мать его, детей, о которых я даже не подозревал, пока бухал в клубе, пытаясь выжечь ее из своей памяти.

В реанимацию не пускали никого. Но спасибо Вадиму, который подключил все свои связи.

Быть братом ведущего хирурга этой больницы — единственное, что спасало меня от того, чтобы не разнести здесь всё к чертовой матери. Вадим лично договорился с дежурным реаниматологом.

— Пятнадцать минут, Вик, — жестко сказал брат, впуская меня в шлюз и протягивая стерильный халат. — И чтобы без истерик. Ей нужен покой.

И вот я здесь.

В палате полумрак, тишину нарушает только мерный, монотонный писк кардиомонитора и тихое шипение аппаратов. Воздух здесь кажется искусственным, неживым.

Я медленно опускаюсь на пластиковый стул возле ее кровати. Смотрю на нее — и внутри всё обрывается, летит в какую-то бездонную черную пропасть. Карина бледная, почти прозрачная. На скуле наливается фиолетово-желтым страшный синяк, на лбу повязка, к рукам тянутся прозрачные трубки капельниц. Она выглядит такой хрупкой, что мне страшно даже дышать в ее сторону.

Осторожно, боясь причинить боль, я накрываю ее холодные пальцы своими. Подношу их к губам и замираю, прижимаясь лбом к ее тыльной стороне ладони.

Горло сдавливает железный спазм. Я пытаюсь сглотнуть, но не могу.

— Кариш… — голос звучит хрипло, надломленно, чуждо даже для меня самого. — Сладкая моя…

Тишина в ответ. Только ровный писк прибора: пип… пип… пип…

— Я снова облажался. Как последний, конченый мудак, — шепчу, чувствуя, как начинают предательски жечь глаза. — Я ведь даже подумать не мог… Клянусь тебе, малыш… Если бы я только знал, я бы ни на шаг от тебя не отошел.

Снова задыхаюсь. Столько сказать хочу, да вот слова в голову ни как не идут…

— Близнецы… Господи, Кариш.

Я снова поднимаю голову.

— Слышишь меня? Когда ты откроешь глаза и… если скажешь уйти… Если никогда не простишь, ты будешь абсолютно, на сто процентов права. Я не заслужил твоего прощения. Я сам себя не прощу до конца своих дней за то, что с тобой случилось.

Я глубоко, со всхлипом втягиваю проспиртованный воздух, пытаясь унять дрожь в плечах.

— Но только, умоляю тебя, открой глаза. Просто приди в себя. Дыши, сладкая моя. Борись. За себя, за наших малышей… Пожалуйста, не сдавайся. Я всё исправлю. Слышишь? Я клянусь тебе жизнью, я всё возьму на себя, я стану тем, кто вам нужен, только… только не бросай меня. Я же сдохну без тебя.