Глава 43

Тридцать седьмая неделя.

К этому моменту мой живот приобрел такие габариты, что я могла бы смело подрабатывать ледоколом.

Я не ходила, я перекатывалась.

Витя же последние месяцы существовал в режиме «одержимый параноик». Он собрал в роддом три баула размером с челночные сумки из девяностых (кажется, там был даже генератор и сухпаек), а Вадима он задолбал так, что тот велел мне ложиться на плановую госпитализацию, просто чтобы спасти остатки своей нервной системы.

И вот, прекрасное солнечное утро. Баженов выгружает меня из джипа у входа в элитный перинатальный центр.

Мы делаем ровно три шага к стеклянным дверям. Внутри меня что-то делает тихое «чпок». И в следующую секунду по моим ногам, прямо на начищенную плитку крыльца, с характерным звуком выливается ведро воды.

Я замираю.

— Ну, поехали, — выдыхаю, хватаясь за поясницу, которую тут же стягивает первая мощная схватка.

— Куда поехали? — Баженов тупо моргает, оглядываясь на джип. — Мы ж только приехали.

Его взгляд опускается на лужу между моих ног. Брови сурово сдвигаются.

— Карин, ну е-мое, тут лужа. Ты ноги промочила. У них тут трубы, что ли, прорвало? За что я бабки плачу? Сейчас пойду разнесу главврача…

— Воды у меня отошли, идиот! — рявкаю, чувствуя, как боль набирает обороты.

Навстречу нам уже выбегают две медсестры с каталкой. Оценив масштаб трагедии на полу, одна из них весело щебечет:

— Ой, какие мы стремительные! У вас партнерские роды, папаша?

— Да!

— НЕТ! — в ужасе орет Витя, делая шаг назад, словно каталка — это колесница дьявола.

Я вскидываю руку и мертвой хваткой вцепляюсь в воротник его дорогущего кашемирового пальто. Тяну на себя с такой силой, что этот шкаф покорно сгибается пополам.

— Даже не думай сбежать, Баженов! — шиплю ему в самое лицо с интонацией серийного убийцы. — Ты будешь стоять там и смотреть! Смотреть, на что ты меня обрек на старости лет своей гиперрепродуктивностью!

— Какая старость, Карина, тебе рожать сейчас, пусти пальто, я щас сам рожу от страха! — блеет грозный Баженов, пока медсестры, хихикая, грузят меня в кресло и волокут в лифт.

Через три часа я была готова продать душу дьяволу, лишь бы это закончилось.

Витя, упакованный в стерильный халат, бахилы по колено и шапочку, из-под которой торчали ошалевшие глаза, стоял у моего изголовья. Он был зеленоватого оттенка и дышал чаще, чем я.

— Баженов, я тебя ненавижу! — ору я дурниной, сжимая его руку так, что у него, кажется, хрустят кости. — Чтоб я еще раз… Да чтоб у тебя отсохло всё! Если ты ко мне еще раз подойдешь без справки о вазэктомии, я тебя кастрирую ржавой ложкой!

— Понял-понял, маленькая моя! — судорожно кивает Витя, свободной рукой вытирая пот со своего лба. — Сам всё отрежу! Завтра же! Хочешь, прямо сейчас врачей попрошу? Только дыши, Карин, ну еб твою мать, дыши как учили! Собачкой!

— Сам дыши собачкой, кобелина! А-а-а-а!

— Тужимся! — командует врач.

И тут Витя, видимо, решив, что он должен контролировать весь процесс, делает фатальную ошибку. Шаг в сторону и заглядывает туда. В эпицентр событий.

Его глаза расширяются до размеров суповых тарелок. Он фасует воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, и в ужасе отшатывается назад, врезаясь спиной в шкафчик с медикаментами.

— Твою ж налево… — хрипит Баженов сдавленным фальцетом. — Карина… Там же… там всё порвется! Это как врата в Мордор! Я же теперь спать по ночам не смогу никогда в жизни! У меня травма!

Спустя пятнадцать минут ада раздается первый крик.

— Мальчик! Отличный пацан! — радуется врач. — Так, мамочка, не расслабляемся, брат в пробке стоит, давай!

Второго я выплевываю на одном голом адреналине и злости на мужа. Двойной крик заполняет палату. Меня отпускает. Я откидываюсь на подушки, чувствуя себя так, словно по мне проехал асфальтоукладчик. Туда-обратно.

— Ну что, папаша? Очнулись? — весело спрашивает врач, щелкая блестящими медицинскими ножницами. — Идите пуповину перерезать. Сыновья-богатыри!

Витя, услышав слово «сыновья», немного расправляет плечи. Кровь чуть-чуть возвращается к его бледному лицу. Мужик. Отец. Надо соответствовать.

— Да. Конечно.

Он подходит к столу. Доктор протягивает ему ножницы и указывает на пуповину, измазанную в крови и слизи.

Баженов смотрит на ножницы.

Переводит взгляд на пуповину. Снова на ножницы.

Вся его альфа-самцовость улетучивается за секунду.

Глаза закатываются так далеко, что становятся видны только белки. Издав какой-то тонкий, совершенно не мужественный писк, двухметровый Баженов теряет сознание и рушится на кафельный пол. Плашмя. Как спиленный дуб. БАМ!

В палате повисает секундная тишина, прерываемая только кряхтением младенцев.

Доктор с открытым ртом смотрит на поверженного гиганта.

Я с трудом приподнимаю голову с подушки, смотрю на раскинувшего руки и ноги мужа и тяжело вздыхаю.

— Доктор… — сиплю я.

— Что делать⁈ — пугается медсестра.

— Повесьте на него табличку «Осторожно, мокрый пол» и не трогайте.

Врач непонимающе моргает.

— За последние месяцы это первый раз, когда он заткнулся и перестал меня бесить, — устало, но с наслаждением улыбаюсь я. — Пусть полежит. Хоть в тишине кайфану.

Секундная пауза — и вся бригада, включая сурового доктора, взрывается хохотом, который заглушает даже вопли новоиспеченных Баженовых.