1.3

Одним стремительным движением он ухватил меня за волосы и подтащил к себе.

— Лучше тебе быть покладистой девочкой, — не повышая тона, выдохнул он.

Меня же накрыло волной истерики. Я зашлась слезами, заплакала в голос. Почувствовала, как капля, скатившись по щеке, упала на грудь. Он тоже заметил это. Проследил взглядом, а после приподнял мою грудь и, склонившись, слизнул слезинку. Я почувствовала его тёплый влажный язык, его дыхание и вскрикнула. Попыталась вырваться, только это было бесполезно. Ноги меня не держали, я понимала, что вот-вот рухну на пол. Обхватив губами сосок, он тронул его кончиком языка, а потом так же стремительно отстранился.

— Замолчи, — бросил он мне и уже охраннику: — Вызови кого-нибудь. Пусть её отмоют от этой вони. Отвратительный запах.

— Конечно, Вандор Александрович, — тут же отозвался охранник.

Вандор… Значит, его зовут Вандор. Развернувшись, он вновь двинулся к своему креслу. Сил стоять у меня не осталось, и я словно подкошенная рухнула, не успел он отступить и на шаг. Сжалась на полу и зарыдала.

Что меня ждёт? Одно ясно — отныне жизнь моя принадлежит исключительно ему, он сделает со мной всё, что захочет. А в том, что захочет он многого, я почему-то не сомневалась. Его взгляд говорил сам за себя — пощады и жалости ждать не стоит. Зверь. Безжалостный свирепый зверь с ледяными глазами.

Я плохо понимала, что происходит. Перед глазами плыло, очертания предметов и самой комнаты казались нечёткими. Лёжа на полу, я смотрела в спину удаляющемуся мужчине, и с трудом заставляла себя дышать. В горле стоял колючий не сглатываемый ком, губы пересохли. Матвей… Меня же должен был выкупить Матвей! Как же я ждала его, как надеялась, что он придёт за мной! А этот мужчина… Вандор. Я смотрела ему в спину до тех пор, пока меня грубым рывком не поставили на ноги. Колени у меня по-прежнему дрожали, и я покачнулась. На талию мою легла широкая мужская ладонь, но так… без каких-либо намёков на интимность. Я посмотрела на охранника. Суровое, безэмоциональное, словно высеченное из камня лицо. Я — его работа, и плевать ему, что со мной делать.

— Вперёд, — коротко скомандовал он и подтолкнул меня к лестнице.

Я пошла. Потому что понимала — лучше не спорить. Он — машина для исполнений приказов своего хозяина, а хозяин у нас отныне, очевидно, один и тот же. Обернулась напоследок и наткнулась на взгляд одного из тех мужчин, что привезли меня сюда. Всё то же безразличие… Им всем безразлично, что со мной будет. Всем! Каждому! Мне вдруг захотелось закричать. Несправедливость этого нахлынула, окатила с головы до ног. Почему кому-то всё: любящая семья, отдых на дорогих курортах, внимание, забота, а мне… Мне — клеймо в виде четырёхлистника на запястье. Ни дома, ни фамилии.

Споткнувшись о первую ступень лестницы, я всхлипнула. Охранник придержал меня и внезапно накинул на плечи так и болтающееся в районе запястий платье. Но подумать об этом я не успела — почувствовала новый тычок в спину.

Комната, куда меня привели, была выполнена в серых тонах. Тёмно-серый, цвет мокрого асфальта, графит… Только картина, висящая на стене, была выполнена в другой цветовой гамме и оживляла комнату. Вслед за нами вошла женщина, как две капли воды похожая на тех, что помогали нам в приюте. Не внешне, нет. Выражением лица и безучастным взглядом.

Порой мне хотелось спросить, что они чувствуют? Чувствуют ли вообще что-нибудь? Сострадают ли нам, жалеют ли? Или, может быть, в тайне испытывают удовлетворение, что кому-то ещё хуже, чем им? Что они, по крайней мере, свободны, а я и такие, как я — нет? Но спрашивать я ничего не стала. Охранник ушёл, предварительно развязав мои руки, а горничная открыла передо мной дверь. Надо же, какие удобства! Личная ванная…

Несмотря на по-прежнему терзавший меня страх и дрожащие губы, я не удержалась от сарказма:

— Меня только что вымыли. Думаю, испачкаться я ещё не успела.

— Господин Вандор не терпит запаха сладких духов, — отрапортовала горничная и посмотрела на меня с ожиданием.

Господин Вандор… Я едва не зашлась истерическим смехом. Понимаю, что виной всему — моё состояние. Смеяться, конечно же, было не над чем, но я пережила слишком сильное потрясение, чтобы отдавать отчёт своим эмоциям. Последние месяцы для меня стали вообще одним сплошным потрясением. Смерив горничную взглядом, я зашла в ванную. Осмотрелась. Обстановка, как и всё в доме, была дорогой. Чёрная раковина и чёрный унитаз, чёрная округлая ванная, похожая на чашу. Я бы предпочла душевую кабинку, но выбирать не приходилось.

Я потёрла ноющие запястья. Руки затекли и болели, на коже остались розоватые следы от ленты. Непроизвольно посмотрела на левое запястье. Вот он — четырёхлистник, выделяющийся на коже аккуратным шрамом. Нам всегда говорили, что четырёхлистник приносит удачу, именно поэтому его и выбрали в качестве отличительного знака для детей, оставшихся без семьи. Нам вообще много чего говорили. Говорили… Но мы то прекрасно знали, что четырёхлистник — символ неудачников. Символ тех, у кого ничего нет, тех, кому не к кому идти.

— Могу я помочь Вам раздеться? — учтиво до зубовного скрежета осведомилась горничная.

Я мотнула головой. Не хватало ещё, чтобы она меня раздевала! Да и было бы что с меня снимать! Повесив платье на крючок для одежды, я подошла к ванной и включила воду. Обернулась на стоящую неподалёку горничную. Смущения я не чувствовала, но и приятного в том, что чужая тётка следит за мной, абсолютно голой, ничего не было.

— Ваша помощь мне не нужна, — чётко проговорила я, наградив её колючим взглядом, но она не отреагировала.

Они никогда не реагировали. Ни там, в питомнике, ни в детском доме. Потому что я — их работа, и плевать им на мои желания.