10.4

Отдышавшись и убедившись, что в коридоре пусто, практически перебежками добираюсь до двери. Сердце все еще шарашит по грудной клетке. В висках пульсирует так, что я почти не слышу посторонних звуков. Лишь это чертово биение.

— Арин, — Катька вскакивает с кровати сразу, как только я захожу в комнату. — Ты не обижаешься?

— Все нормально, — поднимаю ладони вверх и пробегаю к своему шкафу, начиная торопливо переодеваться обратно в форму.

Токман следует за мной молчаливой тенью, но что-то мне подсказывает, что ее молчание — временное явление. Очень хочется, чтобы это продлилось как можно дольше. Слушать очередную порцию Катиных мыслей я сейчас просто не в состоянии. В голове такой бардак. Кажется, я окончательно запуталась.

Передвигаю вешалки от одной к другой, не в силах собраться и остановить взгляд хоть на чем-то.

— Так, вдох-выдох, — Катя перехватывает мою руку, — что еще произошло? — разворачивает меня к себе лицом и, громко вздохнув, достает из шкафа мой пиджак.

— Все нормально.

Смотрю сквозь Катю и немного резковато выхватываю из ее рук плечики.

— Просто прекрасно, — натягиваю на лицо улыбку и стаскиваю толстовку.

— Оно и видно, прости меня. Я была не права, не стоило всего этого говорить. Я немного помечтала и обрадовалась, если вы с Тимом…

— Нет никаких нас с Тимом, — повысив голос, обхожу Катюху стороной и не с первого раза расстегиваю пуговку на джинсах.

— Хорошо, — она кивает и снова оказывается передо мной. — Мир?

— Я с тобой не ругалась.

— Ты надулась.

— Я не дулась. Кать, блин, — снимаю джинсы и просовываю руку в колготину, — просто давай раз и навсегда закроем эту тему.

— Договорились. Я могила, — она так по-доброму улыбается, обхватывая мои плечи ладошками, что я просто не могу больше на нее не то что злиться, улыбка на лице сама собой прорисовывается.

Все же Токман — чудесный человек. Мне бы ее позитив и вот эту легкость…

— Ты сейчас на допы?

— Ага. Музыкальная литература.

— Серьезно? — она хрюкает от смеха. — Прости, но промолчать я не смогу. Мой братец тоже идет, получается? Он же там на второй минуте уснет.

— Нет, он попросил сказать, что приболел.

— Халявит, короче. Кстати, пошли вечером на коньках кататься?

— Давай, — завязываю галстук-бант и, подтянув гольфы, забираю со стола нотную тетрадь.

— Тогда я тебя жду.

— У тебя сегодня нет занятий?

Катька заваливается на кровать, закидывая ногу на ногу, и морщит нос.

— Есть, но мне лень. В принципе, я подумала и решила, что и так прекрасно говорю по-французски. В бутиках меня понимают. Так что от одного ма-а-а-ленького выходного ничего не случится.

— Ясно, — поправляю волосы и, накинув пальто, уверенно шагаю во второй корпус.

Уже на подходе к кабинету понимаю, что оставила телефон в джинсах. Ладно, возвращаться за ним уже нет времени.

Занимаю свое место. Снова зачем-то трогаю волосы, хотя лежат они и так идеально.

Алия Германовна заходит в класс через минуту после меня. Она в строгом черном костюме и с, как всегда, идеально прямой спиной.

— Арина, почему ты одна?

Отсутствие Тима, который сюда отродясь не ходил, она все же замечает. Видимо, весь педсостав уже оповестили о милом «тандеме».

— Он чем-то отравился, — выпаливаю первое, что приходит в голову.

— Ясно, — делает пометку в своем блокноте.

Бросаю взгляд на окно и на какое-то время выпадаю из реальности. Мне никак не дают покоя его слова. И ведь ничего сверхъестественного он не сказал. Если бы на моем месте оказалась Катя, то гордо бы заявила, что каждая буковка из сказанного — правда.

Я же красивая? Красивая…

Поворачиваю голову к доске, и на первых порах даже приходится напрячь слух, чтобы сообразить, о чем вообще говорит преподаватель.

— Бах написал более ста пятидесяти хоральных прелюдий, большинство из которых заключено в четырех сборниках. Особое место среди них занимает «Органная книжечка»…

Ста пятидесяти… Записываю в тетрадь, а потом зачем-то делаю пометку на полях в виде сердечка. Жуть, зачеркиваю свою наскальную живопись и, прикусив колпачок ручки, возвращаю внимание к рассказу преподавателя.

Хотя мозг совершенно отказывается воспринимать человеческую речь. Я полностью провалилась в свои мысли и никак не могу из них выпутаться. В голове, кажется, один Азарин и его выходки…

Час проходит мгновенно. И, честно говоря, я очень хочу поскорее оказаться рядом с болтливой Катей, с которой у меня не будет времени размусоливать поступки Тима.

— Арина, — Алия Германовна притормаживает меня у двери, — отнеси, пожалуйста, ноты в актовый зал. Там открыто. Положи в верхний ящик стола за сценой. Завтра с раннего утра прогон программы к Восьмому марта. Кстати, может, ты тоже хочешь принять участие?

— Я об этом даже не думала.

— Подумай.

Алия улыбается и прямо при мне снимает туфли. Ставит их под стол и вытаскивает из шкафа высокие сапоги на тонком каблуке.

— Я уже опаздываю, — вжикает змейкой на голенище. — Идем сегодня с мужем в оперу.

— Хорошего вам вечера, — улыбаюсь и плетусь на первый этаж, прижимая к груди папку с нотами.

Актовый зал здесь огромный, поэтому находится в дальнем крыле, в принципе, почти весь его и занимает.

Дверь мне поддается сразу, она действительно открыта. Пересекаю зал в проходе между кресел и, заглянув за штору, напарываюсь взглядом на стол. Засовываю папку в ящик, и, как только я это делаю, свет гаснет.

Вздрагиваю, в ужасе осматривая повисшую надо мной темноту.

— Кто здесь? — отодвигаю занавес и выглядываю в зал.

Тишина. Кажется, я действительно тут одна.

Обшариваю карманы в поисках телефона, который я забыла в комнате.

Формирующийся в груди страх начинает медленно разрастаться. Не сказать, что я до ужаса боюсь темноты, но есть в ней что-то пугающее. По крайней мере, богатое воображение и сборник просмотренных за жизнь ужастиков никто не отменял.

Рысью бегу к двери. Один плюс, что в окна падает свет расставленных по периметру здания фонарей, мало-мальски освещая зал.

Дергаю ручку двери и вздрагиваю от понимания, что она закрыта.

Это какой-то прикол, совпадение?

Может, это очередная проделка Тима?

— Азарин, если ты где-то тут, я тебя убью, — говорю громко и вслушиваюсь в тишину. За дверью, кстати, тоже тихо. — Ты здесь?

Честно говоря, теперь мой вопрос звучит с надеждой. Плевать, что он задумал, но, если он тут, в мою голову не будут лезть мысли о том, что вон там, на полу, скользнула какая-то странная тень. А за сценой что-то словно щелкнуло или даже повыло.

— Тим… Если это месть, то я извиняюсь. Правда…

Снова тишина.

Еще раз дергаю ручку, но она по-прежнему не поддается. Паника становится почти осязаемой. Ударяю кулаком по деревяшке, еще и еще. Но меня не слышат. Хотя это неудивительно, актовый достаточно далеко от классов, в которых и так почти никого нет. Вечер. Тут же должны быть камеры? Нет?

Осматриваю потолок на наличие красных лампочек, которые в фильмах обычно выдают эти самые камеры, но потом понимаю, что у нас в доме система видеонаблюдения без всяких лампочек. Поэтому вряд ли в школе, где шестизначный ценник за месячное обучение, будет вмонтирована какая-то дешевка.

Где-то в глубине зала что-то тихонечко хлопает, или мне просто чудится, но сейчас я в таком состоянии, что любое дуновение ветра будет воспринято за вылезающих из адского котла демонов.

Оттесняюсь еще ближе к двери и медленно сползаю на пол.

Хочется рыдать. Еще несколько раз я пробую покричать о том, что я тут, что меня закрыли, но максимум, чего добиваюсь, это мерзкого першения в горле.

Неужели он снова все это подстроил?

Всхлипываю и обнимаю свои колени, максимально близко подтягивая их к груди.

Все эти «комплименты» и покладистость — просто уловка, которая чересчур меня расслабила.

Поджимаю губы и никак не могу отделаться от мысли, что рядом со мной кто-то дышит. Подняв голову, снова осматриваюсь в тусклом свете фонарей. Никого.

Это всего лишь мое воображение. Если я останусь здесь одна до утра, то точно сойду с ума…