Глава 18

Ребекка возвращается домой за час до ужина. Мэтт убавляет звук на телевизоре и прислушивается к ее шагам, сидя на диване в гостиной. Сначала быстро, перепрыгивая через одну ступеньку, бежит наверх, в комнату. Пять минут спустя снова вниз, короткий взгляд в сторону гостиной, потом на кухню – туда, где отец готовит домашнюю лапшу – привычное блюдо вторника.

Они переговариваются с Ребеккой, и Мэтт не слушает. Он наслаждается тем, что Ребекка дома, что она говорит с отцом, что она, кажется, грызет морковку и, наверное, сидит на столе, качая ногами.

Ребекка всегда будет отрицать, что она является членом этой семьи, но в такие моменты Мэтт прикрывает глаза и пытается представить, как было бы, если бы она была ее членом. Она носила бы обеды Филипу в больницу, как Таре? Позволяла бы маме отвозить ее на учебу, когда слишком холодно, чтобы заводить ее старенькую машину? Шепталась бы с Эстер о парнях? Желала бы ему, Мэтту, спокойной ночи?

Идеальный мир – это миф, его не существует, но если бы он был, то именно такой.

Мэтт прислушивается к волку внутри – он спокоен, тихонько садится на лапы и, как щенок, виляет хвостом, чувствуя почти настоящее удовлетворение. Ребекка дома, она рядом. Все хорошо. Мэтт прибавляет звук и отмахивается от голосов, доносящихся из кухни. Он не будет подслушивать.

Не то чтобы он был особенно заинтересован действиями Вина Дизеля и его команды из какого-то там по счету «Форсажа», но в момент, когда Эстер маленьким ураганом влетает в комнату, Мэтт отвлечен достаточно, чтобы вздрогнуть.

– Что ты сделал?! – кричит, загородив собой телевизор, и сдувает волосы со лба. Очевидно, у нее был хвост, который растрепался, ведь она выглядит так, словно бежала.

Мэтт откладывает в сторону пульт.

– Я?

– Ты! Зачем ты избил Бретта?!

Мэтт удивленно вскидывается и поднимается, становясь напротив нее.

– Бретта? Твоего парня?

– Ты знаешь, кто он!

– Эстер, я его видел всего раз в жизни, ты помнишь?

Он протягивает руку, чтобы дотронуться до нее – такая привычка из детства. Когда она плакала или была расстроена, или злилась на что-то, то Мэтт проводил рукой по ее плечу или волосам, и она выдыхала, успокаиваясь.

Сейчас она бьет его по руке, обжигая пальцы.

– Не прикидывайся. Я видела его на занятиях!

Мэтт скрещивает руки не груди, чувствуя необходимость защититься. Сестра нападает на него, когда он ничего не сделал.

– С чего мне вообще было бить его?!

– Потому что он бросил меня!

– Он тебя БРОСИЛ?

Эстер несколько секунд непонимающе моргает, потом мотает головой и продолжает:

– Хватит делать вид, что ничего не понимаешь. Если бы я хотела причинить ему боль, я бы сделала это сама, а сейчас это выглядит, словно я нажаловалась. Я! Я и нажаловалась, ты просекаешь вообще?

Она тоже скрещивает руки на груди. Мэтт пожимает плечами:

– Не знаю, что произошло, но это не я, понятно? Так что успокойся.

Эстер подходит ближе:

– Мэтт, он подошел ко мне и сказал: «Если кто-то из твоих психованных родственников еще раз ко мне приблизится – я заявлю в полицию». Его будто лицом по асфальту возили!

– Но я ничего не сделал!

– На кой черт ему придумывать?!

– Я не знаю!

– Господи, да я это сделала, ясно? Я.

Эстер застывает с открытым ртом, не договорив. Они оба поворачиваются и смотрят на Ребекку, которая стоит, подперев плечом косяк.

Эстер проводит рукой по щеке, смахивая волосы.

– Что?

Ребекка закатывает глаза:

– Он все равно бесил. Если это проблема, то я извинюсь перед Бреттом. Это проблема?

Эстер с Мэттом переглядываются:

– Нет, – все еще шокировано говорит она.

– Вот и отлично.

Ребекка уходит, а Сэлмоны продолжают стоять, глядя друг на друга полными непонимания глазами.

За ужином Ребекка ведет себя как обычно. Уплетает все за обе щеки, а пирог не ест – лениво елозит в нем вилкой, зевает и смотрит на часы. Мэтт думает, что она устала. День выдался длинным, у нее были уроки и тренировка, и, очевидно, с утра она успела съездить в Дерилфорд для «разговора» с Бреттом.

Это все еще не укладывается в голове. Неважно, что двигало Ребеккой, неважно, как она умудрилась отделать ПАРНЯ, но она заступилась за Эстер. Она поехала и набила ему морду за нее. Мэтт бы сделал то же самое, но Эстер – его сестра, а Ребекка не считает ее сестрой, она даже не общается с ней.

Судя по осторожным взглядам, что Эстер бросает то на него, то на Ребекку – она думает о том же.

После ужина родители и Эстер уходят в гостиную, Ребекка – к себе, а Филип идет мыть посуду, потому что сегодня его очередь. Мэтт помогает ему, принимая тарелки и вытирая их полотенцем.

– Ребекка сегодня сделала кое-что, – он думает, что Филип должен знать. Он любит Ребекку особенной любовью, он заботится о ней не меньше и, когда она делает такие шаги, Филип должен знать. – Она начистила Бретту рожу, потому что тот бросил Эстер…

Филип замирает с блюдцем от чашки в руке.

– Бретт бросил Эстер?

– Для меня это тоже новость.

Филип мотает головой.

– Подожди, мы с тобой не знали об этом, но знала Ребекка? Как так получилось?

Мэтт пожимает плечами, забирает у него блюдце и трет его, пока оно не начинает скрипеть.

– Как думаешь, это имеет значение, или я слишком много думаю?

– Это точно имеет значение, Мэтт. – Вода льется на тарелки, и Филип подпирает мокрым кулаком свой бок, поворачиваясь к нему вполоборота. – Это имеет огромное значение.

Он мотает головой.

– Я так боюсь на что-либо надеяться. Вообще на что-то – хотя бы на мелочь. Я не знаю…

– Послушай меня, – он вытирает руки о фартук и касается плеча Мэтта, мягко проводя по нему влажной ладонью. – До того, как ты приехал, мы видели Ребекку лишь за ужином и мельком, когда она уходила на учебу по утрам. Она… не поддавалась нам.

– Она и мне не поддается.

– Но она показывает эмоции. Пока тебя не было, она была неживой. Я не видел, чтобы она проявляла какие-либо эмоции, если это не происходило на публике, где того требовали правила. Она злится сейчас. Психует, обижается, капризничает, выделывается перед тобой. Она проявляет эмоции. Нет ничего странного в том, что ты надеешься. Мы все надеемся.

Он возвращается к тарелкам.

Мэтт чувствует себя неисправимым идиотом, когда стучит кулаком в рябиновую дверь, обжигая костяшки. Во второй руке зажат стакан с молоком, и это худший поступок в мире. Он уверен, что, если ему повезет, и Ребекка откроет дверь – молоко окажется у него на голове через секунду.

Ребекка открывает.

Мэтт смотрит, как сначала округляются ее глаза, а потом ее рот. Ее соблазнительный идиотский рот. Мэтт не уверен, что помнит, с каких пор он стал таким болваном, наслаждающимся всем, что есть в Ребекке, даже ее неугомонным ртом

У нее на шее большие наушники, в них играет громкая музыка.

– Что?

Однажды, может быть, в следующей жизни, Ребекка начнет иначе разговаривать с ним. В следующей жизни точно.

– Я просто подумал… Ты вроде как любишь пить молоко перед сном.

– Это было один раз.

Он хочет видеть всю Ребекку, а не лишь ее голову и шею, просунутые в щель. Ему хочется немного заглянуть в ее комнату и посмотреть, как она живет, чем увлекается, что любит. Есть ли у нее над кроватью фотографии или там сплошные постеры и вырезки из спортивных журналов?

– Я могу отнести его обратно.

Он показывает пальцем в сторону лестницы. Ребекка прищуривается и забирает стакан, скрываясь в глубине спальни.

Мэтт почти уверен, что это все. Что она просто забыла закрыть за собой дверь, и это конец их разговора. Через минуту, когда он уже собирается уйти к себе, макушка Ребекки снова появляется в дверях… А потом и она вся. Выходит, плотно закрывает дверь и опирается на нее спиной.

Мэтт нервно прячет ладони в карманах джинсов.

Он слышит, как Эстер и Филип разговаривают внизу – судя по интонации, разговор о парнях. Он слышит, как отец ходит по кабинету, как мама говорит по телефону в спальне.

– Говори уже.

Мэтт вздыхает. Ребекка выглядит так, словно смирилась с тем, что им придется разговаривать. На ней серые штаны и черные носки в фиолетовую полоску. Большая футболка подчеркивает худобу. Наушники она сняла, зато набросила рубашку, будто замерзла. Мэтт делает в голове заметку – проверить отопление в доме.

– Ты поговорила с Эстер?

– О чем? – сразу, с первой секунды, дикая и колючая, как еж. Щетинится, скалится, зубки показывает, но не раздражает сейчас, не бесит, только вызывает желание крепко обнять.

– Ладно, эту тему ты обсуждать не хочешь. Как насчет нас с тобой?

Ребекка фыркает и начинает постукивать по полу ногой. Нервничает. Мэтт вспоминает слова Филипа про эмоции и успокаивается.

– Что насчет нас с тобой?

– Я говорил с Хэнком. Про связь… – Осторожничает, прощупывает почву. Ребекка напрягается при слове «связь» и смотрит на Мэтта, насупившись. – Он считает, что отрицание связи сделает только хуже. Она никуда не уйдет, но если мы будем сопротивляться, то возникнут последствия. Типа тех, что были в полнолуние.

Пока он говорит, Ребекка внимательно смотрит на него. Потом облизывает губы и спокойно спрашивает:

– Так ты думаешь, у нас с тобой… связь? – Мэтт кивает. Она тоже кивает и пахнет подступающей злостью. Мэтт напрягается и надеется, что эта злость только поверхностная, что Ребекка сейчас возьмет себя в руки, и ссоры не произойдет. Очередной ссоры. Они оба устали от этого. – И что это значит?

Мэтт отводит взгляд, пытаясь подобрать слова.

Он знает, как она реагирует на любые слова, связанные с оборотнями. Она пугается, дрожит и кричит. Иногда она игнорирует, а иногда, наоборот, слишком бурно воспринимает.

– Моего волка тянет к тебе. Ты нравишься ему, а он нравится тебе, даже если сейчас ты этого не осознаешь.

Он слышит, как Ребекка задерживает дыхание. Ее запах меняется. Злость все еще витает вокруг нее аурой с ароматом дыма, но примешивается еще кое-что. Мэтту приходится на секунду отключиться, выпустив зверя, принюхаться, позволить ему поводить носом и впитать запах.

Любопытство. Яркое, с ноткой сирени и густого хмеля…

Мэтт охает, сталкиваясь взглядом с темнеющей радужкой любимых глаз. Ребекка отлипает от двери и говорит:

– Стой на месте.

– Что?

– Не двигайся.

Мэтт застывает, как вкопанный. Ребекка ведет себя странно и смотрит тоже странно, но в ее действиях, словах и даже интонации волк не чувствует никакой угрозы. Как будто он готов подставиться под желание Ребекки поэкспериментировать.

Она делает один шаг и, удостоверившись, что Мэтт продолжает неподвижно стоять, подходит  вплотную.

– Я хочу кое-что проверить, – говорит тихо и кладет одну ладонь Мэтту на плечо. Мэтт пытается сглотнуть, но у него в горле так невыносимо сухо. – Но ты будешь стоять неподвижно.

От этого мягкого, но, без сомнений, приказного тона волк внутри Мэтт облизывается, а сам он чувствует, как в груди обида смешивается с желанием, создавая какое-то буйство эмоциональных красок.

– Хорошо.

– Хорошо.

Ребекка подается вперёд. Между ними несколько сантиметров, и с каждым мгновением, пока ее лицо приближается, сердце в груди Мэтту ускоряется, набирая темп. На секунду ему кажется, что оно разорвется от напряжения.

Ближе. И ближе. Неуверенный взмах ресниц. Прямо в глаза.

А потом ад – едва уловимо, плавно. Губы к губам. Сначала тыкается неловко, пьяно – застывает. Мэтт не двигается, все его тело – камень. Камень, находящийся в шоке. Ноль осознания, только остановившееся на три секунды сердце. И смерть. Прямая, безапелляционная смерть. Даже почти не метафорически, на секунду по-настоящему. Смерть.

Потому что вторая рука ложится на плечо, и больше не робко, теперь смело. Ребекка давит на его губы своими, чуть отстраняется, решаясь, снова вперёд, к нему, прихватывает нижнюю губу, слегка засасывая к себе в рот.

Мэтт закрывает глаза и разжимает губы.

Все. Сдается. Окончательно сдается и от боли, кажется, всхлипывает, когда язык Ребекки неуверенно, нелепо и совершенно неопытно скользит в его рот.

И поцелуй. Сначала на пробу – нежный и осторожный, а потом, когда Мэтт оживает и начинает отвечать (хотя ему и сказали не шевелиться) он становится глубоким. Он становится единственным поцелуем в жизни Мэтта – единственным, который он будет помнить после этого. Потому что губы Ребекки шершавые, но лишь до тех пор, пока не смачиваются слюной. Потому что она входит во вкус, горячеет и отдается этому поцелую вся, сжимая плечи Мэтта так крепко, словно боясь упасть или прижаться теснее. Она отвечает голодно, вкусно, страстно. Ее рот хрипло хватает воздух и снова прижимается к губам Мэтта, снова раскрывается для него, и он тихо стонет, когда их языки сталкиваются, создавая какой-то внутричерепной взрыв.

Мэтт целует Ребекку.

Ребекка целует Мэтта.

Ребекка не обнимает Мэтта, она просто держится за его плечи, но так правильно и для него…

Создана для того, чтобы держать его плечи, целовать его губы, сладко облизывать язык языком.

Соз-да-на.

Волк в истерике, он в восторге, он пробивает Мэтту грудь, тыкаясь лбом, он проникает в сознание и тоже становится частью этого поцелуя, становится почти Мэттом, полноценной его половиной.

Мэтт умирает под напором этих губ. Он ощущает собственную дрожь и дрожь Ребекки так сильно, что боится упасть, и спасибо, что она запретила ему шевелиться, иначе он не сдержался бы – схватил ее так, чтобы она подавилась воздухом и растеклась, как желе в его объятиях.

Когда она отрывается, убирает руки и стоит, глядя на него мутным взором, Мэтт почти уверен, что он не был пьянее ни разу в жизни. Просто в щепки. Разнесен, погребен, прожжен дотла, и кровь, зараженная в момент их первой встречи, становится почти полностью черной.

– Ребекка…

Шепчет, тянет руку, почти касается крошечной родинки на щеке. Почти улавливает тепло тела подушечками пальцев, и это так волнительно, Господи…

Она приподнимается на носочки, снова приближает лицо, только в этот раз не к губам, а к уху.

– Ты прав, Мэтт, – говорит она, и хрипотца в ее голосе парализует. – Мы с ним нравимся друг другу. Я чувствую это.

У Мэтта сердце падает вниз с таким оглушительным грохотом, что кроме него в голове больше ничего нет. Только грохот и звон разбитого стекла, оно тоненькое и хрустит под ногами, как корочка льда на луже в морозное декабрьское утро.

Он даже не понимает, когда Ребекка уходит.

Он ничего не понимает, мир просто плывет перед глазами, несмотря на то, что губы все еще пульсируют, а чужой вкус пропитал организм. Мэтт не жив, потому что…

«Мы с ним» – это Ребекка и волк.

Без Мэтта.

* * *

Что ты сделала?

Что ты сделала?!

Едва закрывает дверь в свою комнату, оставляя Мэтта стоять в коридоре, как ноги подкашиваются.

Бьет себя по лицу. Пощечины хлесткие и размашистые – одна, вторая, третья даже не по щеке, а по губам, до крови. Вот так! Сильнее! Губа разбита. Трет ее рукавом с такой силой, что кожа пылает. Сдирает корочку, чувствуя что-то близкое к облегчению, когда солоноватая жидкость попадает на язык, а в уголках рта щиплет.

Больно.

Боль – это хорошо. Когда больно, можно не думать и не анализировать, можно не обращать внимание на сердце, которое будто в край сошло с ума – оно словно не удары отстукивает, а слова. Что. Ты. Сделала. Ребекка.

Вцепиться в волосы, дернуть на себя, завалиться на бок, прямо так, на полу, удариться макушкой о ножку стола, заскрести ногтями по полу, сдирая до мяса.

Боль.

Да, боль. Она вылечит. Она поможет, она всегда помогала.

Это пройдет, это просто тяжелый день, усталость и проклятое солнце до слез в глазах.

Это пройдет через неделю или даже завтра.

Пожалуйста, пусть это пройдет.