Глава 20
Когда они спускаются на первый этаж, гостиная разнесена в щепки. Гейл застывает в дверях, широко открыв рот.
– Нифига себе.
Разнесено все. Мэтт стоит, опираясь о стену ногой, и взгляд у него пустой и серый, как небо перед дождем. Будто выкачали. Диван в щепки и лоскуты, стол по частям валяется в разных углах, книги разодраны (явно когтями), шкаф опрокинут, повсюду грязь от земли из цветочных горшков, куски поролона, шнуры и тряпки. Разбитый телевизор лежит в центре комнаты и странно дымится. Розетка искрит.
– Окей, я просто пойду, – Гейл поднимает руки вверх и шагает на выход.
– У тебя пять секунд, – говорит ему Мэтт. И всем в этой комнате ясно, что он не шутит. – Четыре.
Гейл вскрикивает, выбегая. Ребекка быстро закрывает за ним дверь и бросается к Мэтту, но того сейчас остановит разве что танк, да и то вряд ли.
Ребекка бросается на него, хватает за шею, но тут же оказывается у стены, откинутая одним легким броском, как пушинка.
– Мэтт, нет!
В голове туман и настойчивая мысль: «Чем ты думала, тупица?».
– Отойди.
– Постой! Не смей его трогать, слышишь?!
Она мечтает, чтобы пришел Филип, Натали, Джозеф, хотя бы Эстер – кто угодно, чтобы остановили его.
Вскакивает, запрыгивает Мэтту на спину и впивается зубами в его шею до хруста – скорее всего, зубов.
Кажется, это срабатывает, потому что Мэтт оседает на пол. Они оба.
Ребекка смотрит в его лицо, и ей становится плохо.
Щеки Мэтта мокрые. Волосы прилипли ко лбу. Губы в крови и мелких ранках, которые, кажется, не собираются заживать. А взгляд… Взгляд такой, будто Мэтта нет внутри, только волк, только дикий зверь, который желает крови. Ребекка видела разного Мэтта, но такого видит впервые. Ей не по себе.
– Мэтт, – нет сил огрызаться с ним, хочется просто достучаться сейчас и дать понять, что это не было демонстрацией, это было попыткой дать им обоим нормальную жизнь. Это не было назло, это не было детским капризом, черт побери, это было просто необходимостью.
Когда их взгляды сталкиваются, Ребекка уверена, что ее сейчас убьют. Обхватят шею пальцами, сдавят до хруста и переломают, ни разу не моргнув.
Но Мэтт удивляет ее. Он пристально смотрит, потом тянется и мягко трогает окровавленной рукой его живот. Ребекка могла бы оттолкнуть его, если бы не была в ступоре, так что сейчас она просто сидит и наблюдает, как Мэтт прислушивается к ее ощущениям.
Он ищет ее.
Боль.
Прислушивается к ее ощущениям.
И, не найдя никаких перемен, с облегчением выдыхает.
– Если тебе так плевать с кем, – сухим голосом шепчет Мэтт, опуская руку. – Могла бы попросить меня. По крайней мере, мы связаны…
Ребекка чувствует себя слабой. Ее убивает подкожное, животное желание вцепиться Мэтту в футболку, вжаться в его тело своим и разрыдаться от страха и ужаса.
Поэтому она делает то, что привыкла делать.
Улыбается.
– Вот именно, Мэтт, – шепчет она, мечтая, чтобы сердце остановилось. Она так устала причинять ему боль. Она так устала. – Мне еще не настолько плевать с кем.
Ребекка поднимается на ноги и идет в гостиную, делая единственное, что сейчас имеет смысл: берет мешки для мусора и начинает уборку. Сначала куски дерева – все, что осталось от стола и полок, потом обрывки книг и разодранные подушки.
Она так увлекается, что не слышит шагов. Вскрикивает, когда ее ловят за руку и рывком разворачивают, крепко сжимая за плечи.
– Что ты помнишь с той ночи?
До Ребекки не сразу доходит, а когда она, наконец, понимает, о чем идет речь, ужас собирается комом в горле.
– Ты шутишь, – шепчет она, вырываясь.
Мэтт идет за ней по пятам.
– Не шучу. Что ты помнишь? Как ты оказалась в лесу? Почему твои родители там оказались, почему тебя искала полиция и добровольцы? Почему, Ребекка?
Она разворачивается и пытается ударить Мэтта по лицу, но лишь мажет костяшками по краю скулы – не попадает.
– Пошел ты нахрен!
– Ты всю жизнь ненавидела мою семью! Играла с нашими чувствами, делала вид, что тебе плевать!
– Остановись!
Вторая попытка ударить тоже с треском проваливается.
– Нет! Ты винишь мою семью, причиняешь им боль, но единственный, кто виноват в смерти твоих родителей – это ты сама!
Третий удар приходится прямо на бровь и правый глаз. Мэтт отшатывается, хватаясь за лицо, но Ребекка не может остановиться, она чувствует себя одичавшим котом: бросается на него и бьет, бьет, бьет, пока рука не начинает гореть. И даже потом она чувствует, как все тело выламывает от желания причинить еще больше боли, почувствовать запах крови. Она желает Мэтту умереть.
А Мэтт не сопротивляется больше.
Но силы не бесконечны, и в какой-то момент они заканчиваются. Ребекка плюхается на покрытый грязью пол с исцарапанным паркетом. Ее трясет так, что зуб на зуб не попадает. Мэтт весь в крови, грязи и, кажется, слезах, подползает к ней и добивает словами, выплевывая их в лицо.
– Почему ты выпрыгнула из той машины? Что случилось, Ребекка, почему твой отец и твоя мама покинули машину ночью в полнолуние и побежали за тобой в лес? Что случилось, Ребекка?
Телефон в заднем кармане чудом цел. Ребекка дважды его роняет, пачкает сенсор кровью – кровью Мэтта, разумеется, – пока, наконец, не набирает номер, глотая воздух горящим горлом. Она словно жевала стекло.
Трубку берут после третьего гудка.
– Что случилось той ночью? – всхлипывая, спрашивает она.
– Ребекка? Ты в порядке, милая?
– Тара, ты говорила, отец позвонил тебе и попросил поисковую группу. Что случилось? Почему я выбежала… из… машины?
Странно, что она не вырубается, потому что это определенно самая сильная паническая атака в ее жизни.
– Ребекка…
– ГОВОРИ!
– Я не знаю, что случилось, дорогая, клянусь! Все, что он сказал мне – что ты резко начала кричать и просила остановить машину. Ты громко кричала, у тебя пошла кровь из носа, и ты… Ты повторяла одну фразу.
Внутри словно что-то обрывается. Ребекка смотрит на Мэтта – прямо в его мутные глаза. Красивые глаза. Наверное, самые прекрасные на свете глаза, которые она так ненавидит.
– Что за фраза, Тара? – шепчет из последних сил.
– Ты повторяла: «Я нужна ему». Много раз, будто обезумев.
Телефон выскальзывает из пальцев.
* * *
Солнечный свет царапает прикрытые веки подобно стеклу. Мэтт крепче закрывает глаза, не желая возвращаться из сна в пропитанную болью реальность. Ему ничего не снилось, он просто спал – спокойно и бесстрашно, наверное, впервые за это время. И пусть это была пустая ночь, не наполненная ничем, она была одной из лучших.
– Мэтт, – кровать прогибается под чужим весом. Он мог бы прикинуться спящим, но у отца прекрасно развита интуиция, он может чувствовать ложь, пожалуй, лучше, чем кто-либо из них. К тому же, он оборотень, хоть и с частично спящими способностями. – Сынок, скажи мне, где она?
Мэтт прикрывает глаза ладонью, надеясь еще хоть на секунду продлить это чувство спокойствия.
– Откуда мне знать?
– Почувствуй.
Легко сказать.
Чувствовать Ребекку после того, что случилось – адски больно. Каждый раз, когда Мэтт делал вдох и хватался за ниточку, ловя с ней связь, острая боль простреливала все его тело, и Мэтт падал. Не физически, а морально. Падал глубоко, в жерло вулкана с кипящей лавой. Падал, теряя воздух, теряя себя.
– Я не знаю, пап.
– У Эммы ее нет, у Тары тоже. И в полицейском участке. Филип даже позвонил Кэмпбелам.
Мэтт открывает глаза и пытается понять, почему его до сих пор не скрутило беспокойством.
– Подожди меня внизу, – тихо просит он.
Отец с благодарностью проводит ладонью по его плечу.
* * *
На кухне мама впервые за долгое время готовит. Она делает пирог с орехами и морковью – любимый пирог Ребекки. Эстер сидит на подоконнике и болтает ногами, вычерпывая остатки йогурта из баночки. Филип нарезает хлеб для тостов. Отец сервирует стол.
Выглядит так, словно все готовятся к завтраку и не о чем переживать. Мэтт даже в какой-то момент смотрит в сторону лестницы, ожидая, что Ребекка, громко шаркая ногами по полу, спустится, подтягивая на ходу штаны.
Но Ребекки нет, и все это спокойствие на кухне – фальшивое. Мэтт понимает это, когда видит чересчур крупные кусочки моркови для пирога – мама не делает такие крупные кусочки, потому что это противоречит рецептуре. Он видит, что у Филипа грязные волосы, а это значит, что он еще не ходил в душ и, по-видимому, спать он не ложился тоже. Пальцы Эстер дрожат. От отца пахнет сигаретами.
– Она на кладбище, – произносит Мэтт, просто поняв это. В секунду. Он посылает импульс, ниточка связи натягивается до скрипа, и он чувствует Ребекку.
Отец застывает, поставив последнюю тарелку на стол.
Мама засыпает слишком много муки в тесто. Эстер сжимает упаковку от йогурта, а Филип закрывает ладонью глаза.
– Съездишь со мной? – просит отец. Мэтт не хочет видеть Ребекку, ему противно, этой ночью он запинал своего волка до такой степени, что тот даже не пытается теперь заскулить или подать какой-то знак.
– Отвезу тебя, но посижу в машине, – Мэтт берет ключи.
Он слышит, как Филип рычит, когда они выходят из дома.
* * *
Пальцы немеют от холода.
Мэтт сжимает рулевое колесо и старается смотреть перед собой, но взгляд сам падает в зеркало заднего вида, на тропинку, где недавно скрылся отец.
Он делает вдохи ртом, а выдыхает носом, пытаясь успокоиться. Зубы сводит от сдерживаемых желаний. Побежать туда, к ней, увидеть, убедиться, что все в порядке, обнюхать, вытянуть боль, если она есть. Окутать собой, забрать всю горечь, доказать, что она не одна, никогда не будет одна.
Как бы Мэтт не гнал чувства от себя подальше, как бы не пытался найти выход – это происходило. Ребекка смешивала его с грязью, делала все, чтобы Мэтт возненавидел ее, но вместо этого Мэтт погружался в нее все сильнее и сильнее, глубже и глубже. Ему казалось, что Ребекка полностью проглотила его, привязала к себе до такой степени, что ничто на свете не разрушит эту связь. И Мэтт не представлял, что с этим делать. Он не видел выхода. Его будущее – чернота. Без единого просвета.
Он улавливает движение в зеркале заднего вида.
Теряя себя, выскакивает из машины, бросаясь навстречу.
Отец несет Ребекку на руках. Мэтт чувствует ком, подступивший к горлу. Ребекка выглядит полностью опустошенной, без сил и чувств. Ее глаза закрыты, волосы прилипли к побледневшей коже лица. Красная клетчатая рубашка запачкана кровью и грязью. На ней всего один кроссовок, на джинсах красуется огромная дыра.
– Открой дверь, – просит отец, и Мэтт послушно распахивает заднюю дверцу.
– Что с ней? – Мэтт старается не смотреть на лицо Ребекки, но взгляд сам цепляется за длинные пушистые ресницы, что подрагивают и отбрасывают на щеки густые тени.
– Она спит.
Мэтт задерживает дыхание. Отец укладывает Ребекку на заднее сидение, подложив куртку ей под голову. Мэтт склоняется над ней и прислушивается к ощущениям, к запахам, к чувствам.
От Ребекки нестерпимо несет горем. Как от бездомных несет мочой и перегаром – так же остро Ребекка пахнет болью, своей личной трагедией и отрешением. Она пахнет так, словно из нее выкачали все тепло и свет, словно ничего кроме боли, страха и плохих воспоминаний не осталось. Она пахнет отчаянием и потерей.
Мэтта шатает от смеси этих запахов, а когда горький аромат слез с силой бьет в лицо, он спешит закрыть дверцу и сесть за руль рядом с отцом.
Они едут молча – не о чем говорить.
Все, что касается вчерашнего вечера и той ночи, они обсудили дома. Мэтт рассказал все, что знал, рассказал о догадках относительно Ребекки. Рассказал, что это именно она была причиной, по которой ее родители оказались в лесу той ночью. Они оба были причиной, их связь сотворила все это, и Мэтт впервые не хочет чувствовать эту связь.
* * *
Ребекка просыпается в своей комнате.
Ее голова раскалывается от боли, она чувствует себя просто ужасно. Она не ощущает своих ног, горло горит после часов бесконечного крика, лицо разъело от слез.
Не хочется даже шевелиться, хочется лежать, рассматривая потолок. Кажется, что лишнее движение причинит боль, будто в ее кожу воткнуты крошечные иглы.
Но встать пришлось бы рано или поздно. Нестерпимо хочется в туалет, помыться и надеть что-то, не испачканное кровью.
На подгибающихся ногах Ребекка идет до туалета, справляет нужду и там же скидывает всю одежду, оставшись полностью голой. На ощупь в ванную, фокусируясь на звуке своих шагов, чтобы мысли не перебили их, воспоминания не возникли в голове. Ей нужна передышка хотя бы в несколько секунд.
Вода слишком горячая, и, регулируя ее, Ребекка внезапно понимает, что костяшки ее рук полностью сбиты, даже не до ссадин, а до мяса. Кожи нет. Она долго смотрит на них, а потом, поддавшись порыву, подставляет царапины под струи воды, наслаждаясь тем, как боль с шипением впивается в ее руки.
Иногда боль кажется Ребекке живой. Она думает о ней, представляет ее, и она всегда предстает перед ней в разных образах. Красивая девушка с длинными, ниже талии, светлыми волосами или же старуха, у которой нет зубов, щеки впали, а в пустых глазницах медленно умирает жизнь. И она не знает, который из образов пугает ее больше.
Вернувшись в спальню, Ребекка пытается вспомнить, как она вернулась домой с кладбища, но воспоминания не приходят.
На тумбочке лежат чистые бинты, средства для обработки ран, пара таблеток и стакан воды. Ребекка выпивает таблетки, криво перевязывает руки, обильно смазав их оставленной мазью, и вздыхает. Есть соблазн снова лечь спать, но желудок немилосердно урчит. Ребекка шмыгает носом и закрывает глаза.
Все, что крутится в голове: «Что же я наделала». И эта фраза относится ко всему сразу. К прошлому. К настоящему. К будущему, потому что она не представляет, сможет ли жить дальше после всего, что произошло.
На глаза наворачиваются слезы. Ребекка позволяет им солеными дорожками спуститься к подбородку, и лишь потом смахивает, удивляясь, как вообще в ее организме до сих пор есть жидкость после того, сколько она плакала вчера.