Глава 4

Усталость, накопленная за эту бесконечную ночь, оказалась сильнее страха и навязчивых мыслей. Утомлённое тело взяло верх над перегруженным сознанием. Я прилегла, всего лишь для того, чтобы дать отдых спине, положив голову на прохладную, грубоватую ткань его подушки. Я лишь на мгновение закрыла глаза, пытаясь упорядочить хаос в голове, а когда открыла их снова, то поняла, что за окном уже не бушевала гроза, а царила густая, бархатная тишина, изредка нарушаемая усталыми, отдалёнными раскатами. Я проспала, наверное, час, может, меньше. Но этот сон был таким глубоким и бессознательным, словно меня выключили.

Меня разбудил резкий, грубый звук, ворвавшийся в полусонное забытье. Я замерла, не открывая глаз, всем существом прислушиваясь. Сердце тут же заколотилось в привычной панической дроби. Что это? Удар грома? Падение чего-то тяжёлого? Звук был слишком земным, слишком механическим. И тогда я осознала — это был рёв мотора. Глухой, басистый, ни с чем не спутываемый рёв двигателя его УАЗа.

Артём. Он вернулся.

Мысль пронеслась обжигающим разрядом. И тут же, следом, инстинктивная, трусливая реакция — притвориться спящей. Не знаю, зачем. Может, не хотелось снова оказаться под прицелом его всевидящих глаз. Может, боялась того неловкого молчания, что повиснет между нами. А может, мне просто было любопытно. Любопытно наблюдать за ним, когда он не знает, что за ним наблюдают. Увидеть его без того защитного панциря безразличия, который он надевал при мне.

Я застыла в той же позе, ровно и глубоко дыша, изображая безмятежный сон. Все мои чувства обострились до предела. Я слышала, как хрустит гравий под колёсами, как двигатель заглох, и на смену ему пришёл звук открывающейся и захлопывающейся двери. Потом — тяжёлые, уверенные шаги по деревянному крыльцу. Они приближались к двери.

Сердце заколотилось где-то в горле. Щёлкающий звук ключа в замке, скрип петель — он был тихим, хорошо смазанным. Дверь открылась, впустив внутрь струю холодного, промозглого ночного воздуха, пахнущего мокрой землёй и остывшей листвой. И снова — шаги. Твёрдые, мерные, владеющие пространством.

Он не стал включать свет. В комнате царил полумрак, слабо разбавленный тусклым отсветом от заоконной ночи, пробивавшимся сквозь узкие стёкла. Я прищурилась, стараясь разглядеть его силуэт в темноте. Он стоял, держа в руке свою мощную лампу, но она была выключена. Он нёс её просто так, по привычке. Он действительно старался не будить меня. Эта простая, невысказанная забота, проявленная таким суровым человеком, вызвала внутри меня странное, тёплое чувство, которое тут же вступило в борьбу с напряжением.

Я видела его тёмный, расплывчатый контур. Он снял с себя мокрую парку. Послышался мягкий шелест ткани, затем глухой стук — он повесил её на тот самый крюк у двери. Потом он, в одних лишь штанах и, вероятно, тёмном свитере, двинулся дальше вглубь комнаты. Его шаги были бесшумными, несмотря на внушительные габариты. Он скрылся в нише с умывальником.

Послышался звук льющейся воды, тихое позвякивание металлической кружки. Потом — шум воды, которую он зачёрпывал ладонями и бросал себе в лицо. Слышно было, как он тяжело дышит, смывая с себя усталость ночного обхода. Потом резкий звук — он, видимо, провёл мокрыми руками по волосам, откидывая со лба непослушные пряди. Потом всё стихло, лишь капли воды падали в раковину.

Он вышел из ниши. Теперь его силуэт был ближе. Он направился к комоду. Послышался мягкий шуршащий звук — он снял свитер. Я едва не ахнула, разглядев в полумраке контуры его торса — широкие плечи, мощная грудная клетка. Это была не накачанная мускулатура спортсмена, а функциональная, силовая мощь рабочего, воина, человека, чьё тело — инструмент. Он что-то достал из комода — скорее всего, просторную футболку, как та, что была на мне. Послышался тихий шелест ткани, натягиваемой на тело.

И тогда он повернулся и медленно, беззвучно направился к кровати.

Вся моя кровь застыла в жилах. Он идёт сюда. Ко мне. Что он собирается делать? Моя актёрская игра внезапно показалась мне смехотворной и опасной. Я сжалась внутри, готовясь в любой момент вскочить и отпрянуть.

Но он даже не посмотрел на мою сторону. Он подошёл к своему краю кровати — тому, что был дальше от стены. Я лежала, прижавшись к краю, оставив ему большую часть пространства, будто интуитивно чувствуя его право на эту территорию.

Он не сел. Он просто... завалился на неё. Не грубо, не с размаху, а с каким-то усталым, тяжёлым облегчением. Матрас подался и прогнулся под его весом, и моё тело непроизвольно скатилось на пару сантиметров в его сторону, к центру. Я едва удержалась от вздрагивания.

Время растянулось, стало густым и вязким, как мёд. Гроза окончательно отступила, и теперь единственным звуком за окном был тихий, убаюкивающий шепот дождя, а в комнате — его дыхание. Ровное, глубокое, немного с хрипотцой. Оно было таким же массивным и неоспоримым, как и всё в нём. Я лежала неподвижно, боясь пошевельнуться, боясь нарушить эту хрупкую, почти нереальную картину.

Мои глаза, давно привыкшие к полумраку, различали каждую деталь. Лунный свет, пробивавшийся сквозь разорванные тучи, серебрил его профиль. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, и эта поза обнажила линию мощной шеи, кадыка, твёрдой дугой выступавшего под кожей. Вторая рука лежала на одеяле между нами, ладонью вверх — большая, сильная рука, с широкими костяшками и шрамами, которые даже в темноте проступали бледными полосками. Я смотрела на эти шрамы и представляла себе истории, которые они хранили. Схватка со зверем? Последствие давней драки? Или просто суровые будни жизни в лесу?

Его лицо в состоянии покоя потеряло ту суровую собранность, что была в его глазах. Морщины на лбу разгладились, губы, обычно сжатые в твёрдую нитку, были слегка приоткрыты. Он выглядел... моложе. И беззащитнее. Эта мысль поразила меня сильнее всего. Этот колосс, эта скала, что не гнулась ни под грозой, ни под моим страхом, сейчас был просто спящим мужчиной. Усталым, земным, реальным.