Глава 25

— А нам обязательно сидеть в самом тёмном углу ресторана и на одном диване?

— А вы сами себе будете мясо нарезать? А хлеб? А салат? Вам напомнить, Ульяна Сергеевна, как вы не могли застегнуть ремень безопасности в моей машине? Кстати, а почему вы до сих пор носите эту повязку? Дайте-ка я посмотрю.

Чуть отодвигаюсь по бордовому бархату.

— Это как-то непрофессионально. Вы мне обещали про спицы Киршнера рассказать, а сами только в угол зажимаете.

— Представьте, Ульяна Сергеевна, что мы с вами на необитаемом острове и, кроме меня, здесь только мох и корни.

— Какое-то необитаемое болото получается, Константин Леонидович, — хмыкнув, жду, пока Ткаченко проведёт осмотр угробленных им же самим пальцев.

— Да всё тут уже нормально, вам повязка больше не нужна, вы здоровы. — Крутит мою конечность.

Мы мало того, что сидим прижавшись друг к другу, так ещё он не отпускает мою руку. Расправившись с бинтом, оставляет у себя на коленях.

— Может, нужен ещё один рентген? — грущу, глядя на бокал вина, которое не могу попробовать.

Одна рука у Ткаченко, другая в гипсе.

— Нет, прибережём дозу облучения на вашу следующую травму.

— Очень смешно, — вздыхаю.

— Главное, чтобы не травма головы, а всё остальное я смогу вылечить.

Улыбнувшись, цепенею. Его забота подкупает. С ним я чувствую себя в безопасности, хотя он не является моим мужчиной, но ощущение такое, будто готов защитить от любой напасти. Его горячее тело жмётся ко мне. Аж плечо горит и та сторона бедра, к которой он прикасается своей ногой.

Одно его присутствие рождает грязные мысли, так горячо внутри, что я почти согласна на безумства, хотя и стараюсь вести себя достойно. Но вся эта обстановка: приглушённый, чуть красноватый свет, бархатный диван, пошлый, низко висящий над столом торшер и освобождение моих пальцев из плена. Ох… и сам Ткаченко.

Его лицо совсем близко. Я чувствую дикое желание впиться в его губы, вернее, позволить ему измываться над моим ртом. И я, гордая, независимая и неприступная крепость, приоткрываю губы, забыв, зачем сюда пришла. Просто послушать про спицы Киршнера.

А ведь были какие-то дела и планы на вечер: кажется, средство для мытья посуды закончилось и нужно было купить...

Но его лицо в сантиметре от меня и Константин уже касается моих губ своими, ещё не засасывает, но я уже ощущаю их мужскую сухость. Нас перебивает официантка.

— Костя, привет, тебе как обычно?

И страсть моментально лопается как мыльный пузырь. Я начинаю заморачиваться, что и с ней он тоже спал. Что она нас прервала не потому, что невоспитанная, а оттого, что ревнует. Точно так же, как я ревную его.

Нет, у меня начнётся психоз рядом с таким мужчиной. Это надо быть более свободной, раскрепощённой и безрассудной, уметь игнорировать подобные вещи. А я чопорная, старомодная и очень люблю зацикливаться.

— Давай ваше фирменное. И ещё, Ксю, принеси-ка нам всю бутылку. Одного бокала будет недостаточно. Я собираюсь напоить даму и довести до грехопадения, — это он говорит, когда официантка уже уходит.

Девушка несколько раз оборачивается. Улыбается ему и улыбается.

Он ей кивает.

А я уже сжимаю зубы от ревности. Он сюда водит всех своих баб, эта официантка их всех видит, и я в её глазах очередная дура, у которой от него потоп в трусах.

Не могу промолчать.

— Никакого грехопадения не будет, можете губу не раскатывать, — эмоционально шепчу, поправляя одежду, по привычке пользуясь двумя пальцами.

— Что опять случилось? — На этот раз злится Ткаченко, берёт стакан воды. — Вы только что были милым цветочком и за десять секунд превратились в грымзу.

— Ну вот так.

— Это потому что официантка назвала меня по имени? Да, я люблю местную кухню, часто здесь ужинаю. Вы жуткая собственница. С этим надо что-то делать.

Молчу. Немного стыдно.

— Поэтому вы одна? Предыдущих кавалеров вы приковывали к батарее, кормили до работы и после, пока они не перегрызали себе руку, для того чтобы сбежать?

— Вот это у вас фантазия.

— Сейчас я зол на вас.

— Тогда, может, я пойду?

— Может, и идите, — хрипит Ткаченко, продолжая пить.

Пытаюсь встать, а он меня усаживает обратно. Плюхаюсь на диван.

— Вы вроде не геморроем занимаетесь, Константин Леонидович. Зачем такие сложности?

— Не поверите. С вами весело. Несмотря на то что вы ведёте себя как малолетняя кобылка, с вами весело.

— Чего?! — смеюсь, но рот округляется от возмущения.

— Взбрыкиваете при любом удобном случае. И решили, что я спал с официанткой.

— Да мне плевать, с кем вы спите.

— Я уже сто лет ни с кем не сплю, бегая за вами Ульяна Сергеевна.

От его слов теплеет в груди. Заметив мое замешательство, доктор берёт бокал и подносит к моим губам.

— Пейте.

— Я могу сама.

— Не можете. Пейте, кому сказал. И научитесь наконец-то расслабляться, а то останетесь таким ежом до пенсии и будете жалеть, что пропустили всё веселье.

Послушно открываю рот, делаю два глотка, он ставит бокал на стол, я слышу, как ножка ударяется о столешницу. И, не позволяя мне отвернуться, припадает ртом к моим губам. Наши уста соприкасаются, вкусы слюны и вина переплетаются, и я ощущаю безумное желание отдаться ему прямо на этом диване. Горит так, что я сжимаю пальчики ног в туфлях.

Его язык чудесно и опытно ласкает мой рот, и я боюсь, что, когда встану, на юбке останется пятно. Ни один мужчина не заводил меня так сильно.

Не могу сообразить и отбиться, я просто балдею от нашей страсти. Обиды и глупости забываются. В голове полнейший туман, а Ткаченко, оторвавшись от меня, снова берёт бокал и подносит к моим губам.

— Расслабьтесь.

Немигающе смотрим друг на друга. Ткаченко прерывается первым, взглядом спускается к моим губам, обтирает большим пальцем.

— Суровый завуч с доски почёта.

Меня простреливает диким желанием пососать его палец. Я пьяна. И не от вина, а от доктора. Он невероятно ловко меня соблазняет, и всё, чего я хочу, — это отдать ему своё тело.

Никогда не ощущала себя более покорной.

Немыслимо горячо. Невообразимо жарко. Пусть отведёт меня в туалет и сделает всё, что пожелает. Потому что страсть между нами сжигает мой разум.

Но Костя убирает руку и как ни в чем не бывало ставит бокал на место. Смотрит куда-то вперёд, будто ему ничего не нужно. А я на него. Жадным, голодным взглядом. Это что, новая игра? Сквозь туман возбуждения слышу, как он спокойно обсуждает меню.

— Тут шикарное мясо на гриле. Правда, придётся немного подождать. Как ваша рука, Ульяна Сергеевна? Не чувствуете дискомфорта?

Интересно, когда он соединит нас в один пульсирующий комок страсти, он тоже будет звать меня по имени-отчеству?

В смысле, если соединит… конечно же, если.

А низ живота сводит от сильного желания. Болят органы малого таза. Это, кстати, вредно — бестолково возбуждаться так сильно.

В полнейшем дурмане продолжаю на него смотреть.

А доктор Костя молодец, даром что профессионал. Попивает воду, оглядывает зал, посетителей, ломает кусок хлеба. Кажется, мясо на гриле он желает сильнее, чем меня. Фокусник. Это месть за мою кухню? Раздразним и не дадим?

Ощущаю ли я дискомфорт, сжимая пальцы руки? Сейчас весь мой дискомфорт сконцентрировался между бёдер.

— Это ещё что такое?

В его кармане звонит мой телефон.

— Это Шурик.

— Откуда вы знаете, Ульяна Сергеевна? — недобро прищуривается.

— У меня на него стоит вот эта мелодия.

Он поворачивается.

— Романтичная старомодная мелодия из «Титаника» стоит на Шурика? А что стоит на меня?

— На вас у меня ничего не стоит, у меня и номера-то вашего нет, Константин Леонидович.

— Признайтесь честно, вам нравится Шурик, потому что с ним безопасно? На такого никто не позарится? Вы жуткая ревнуха и собственница, с Шуриком вы обретаете покой? Это чистой воды психология.

— Сбросьте вызов. На нас люди оборачиваются, телефон же орёт на весь зал.

— Ещё чего, — смеётся Ткаченко и, выудив телефон из кармана, перетаскивает по экрану зелёную трубочку. — Смотри-ка, даже фотография есть.

— Эй! — Пытаюсь отобрать аппарат, но я всё ещё не в тех кондициях, чтобы драться со здоровым, крепким мужиком.

— Привет, Шурик, это злобный докторишка, — вспоминает оркестровику его же слова, — мы в ресторане, и только что я облизывал язык Ульяны Сергеевны. Не звони сюда больше.

У меня аж корни волос начинают шевелиться.

— Господи! Что вы такое несёте?! А ещё уважаемый в обществе врач. Кандидат медицинских наук! Отдайте немедленно телефон.

Между нами завязывается драка.

— Мы же с ним вместе работаем! Что он подумает?! Вся школа будет в курсе, чем мы тут занимаемся. Позорище.

— Думаете, Шурик такое трепло?

— Почему нельзя было просто скинуть вызов?

— Значит, вам ревновать к официантке можно? А мне к Шурику — нет? О, снова звонит, — улыбается Ткаченко и, удерживая меня одной рукой на расстоянии, другой кладёт телефон на стол ловко ещё раз поднимает трубку.