Глава 31

Наступил момент, когда уже неважно, какие у нас отношения и есть ли гарантия их продолжения. Я испытываю удушающий страх, и очень боюсь, что больше никогда не увижу Ткаченко.

Всё остальное уходит на второй план: и логика, и здравый смысл, и даже чувство самосохранения.

— Туда нельзя! — Перегораживает мне путь мужчина в форме МЧС.

Здание больницы оцеплено. А я ничего не соображу, шагаю вперёд, пытаясь прорваться, он удерживает меня за плечи, применяя силу.

— Послушайте! — тараторю, заикаясь. — Это очень-очень важно! Там человек. Он мог пострадать! Я должна знать!

— Здесь кругом люди. И все хотят знать! Отойдите на безопасное расстояние.

— Ну как же так?! А если с ним что-то случилось?!

А дальше каменное лицо и непрошибаемая стена. Я задаю одни и те же вопросы, но всё бесполезно.

— Списки пострадавших и погибших находятся на вон той доске, — привлекает к себе внимание рядом стоящий парень, тоже в форме.

Но, в отличие от предыдущего, он смотрит не перед собой, как отключённый от сети робот, а прямо на меня.

Погибших... Он сказал — погибших. В груди нещадно ноет, и все люди вокруг превращаются в серую гудящую массу.

Грубо толкаюсь, пропихиваясь к той самой доске и напрочь забыв о каких-либо правилах приличия. Список короткий. Погибших всего двое. Это не он. Раненых много, но, как я ни стараюсь разобрать фамилии, строчки и буквы скачут.

— Мужа ищешь?

Вздрагиваю. Рядом со мной молодая женщина. Она плачет, зачем-то делится со мной своей историей:

— Мой там был. Он лампу чинил, его вызвали. Я его найти не могу. Такая неразбериха.

— Я не знаю, кого ищу.

И это правда. Кто мы с ним друг другу? Наверное, никто. Но я должна знать, что с ним. Меня охватывает жуткая апатия и безысходность. Как будто больно физически. Выхожу из толпы. Опускаюсь на асфальт, сажусь на высокий бордюр. И даже не думаю, что выгляжу как-то не так. Если бы у меня был телефон! Его номер. Я бы просто позвонила. Но у меня его нет.

— Так кто тебе нужен? Врач или пациент? — опять пристаёт ко мне всё та же женщина, что не может найти своего мужа, чинившего лампу.

— Врач. Ткаченко Константин Леонидович.

— Врачи там, — указывает в сторону торгового центра.

— Почему?

— Потому что там пункт временной помощи организовали, и, если потерпевшие не тяжёлые, врачи оказывают первую медицинскую. Кому-то, естественно, сразу надо в больницу, а кого-то подлечат, перебинтуют — и он сам уходит.

Точно, какая же я дура! Он же не просто пострадавший. Он же ещё и врач. А зная его характер, уверена — он полумертвый будет помогать другим.

— А твой в каком отделении работал? — никак не уймётся незнакомка.

Мне хочется отмахнуться от неё, как от назойливой мухи, всё равно она с ним незнакома. Но я терплю. Из последних сил. У человека тоже горе.

— В травме. Он работал в травме. Вернее, — мотаю головой, — работает!

Женщина хмурится, а меня это прям раздражает. Она не знает, она ничего не знает!

— Если смена его была, тогда могло и прибить. Там потолок упал и балки, пожар был.

Смотрю на неё и хочу наброситься, чтобы не несла всякую ерунду! Чтобы рот вымыла с мылом. В ушах такой шум, что даже звуки сирен как будто глуше.

Встаю, толкаю её в сторону. Пусть не врёт. Бегу в торговый центр. Не хочу с ней разговаривать. Хочу узнать сама.

Внутри много людей. У некоторых перебинтованы конечности. Одни плачут, другие тупо смотрят перед собой, наверное, шокированы или оглушены.

Повертев головой, я вижу Разумовского. Он перевязывает руку какой-то девушке. И вроде понятно, что он-то точно знает, но я не могу себя заставить к нему подойти. Сейчас у меня ещё есть надежда, а через секунду, когда Разумовский ответит на самый главный вопрос, её уже может и не быть.

Пусть лучше он где-нибудь с собачницей или сразу с несколькими медсёстрами отсыпается. Только живой.

К Разумовскому я иду как на эшафот.

— Скажите, пожалуйста, где, — непрошеный кашель, — Константин Леонидович?

Разумовский оборачивается, молча смотрит на меня несколько секунд, затем поднимает руку и тычёт в сторону узкой белой двери в конце торгового зала.

— Я его отправил передохнуть. Он сам чудом не пострадал, в эпицентре был, так ещё целую толпу тут осмотрел и всё никак не остановится. Так и чокнуться недолго. Пусть полчаса посидит в тишине. Перезагрузится.

— Он жив? — начинаю то ли плакать, то ли смеяться как сумасшедшая.

Рукой прикрываю рот, чтобы быть тише, а у самой все трясётся.

— Конечно, жив, это ж Ткаченко, что с ним случится? — улыбается доктор.

Дальше под рукой Разумовского стонет пациентка, и врач про меня забывает.

Шум, гам, везде люди. И только это белое пластиковое пятно двери, как единственная правильная цель. Ни секунды не думая, врываюсь внутрь. В крохотном служебном помещении на полу свалены коробки, у стены — пустой стол, несколько поломанных стульев и маленький кожаный коричневый диван, густо покрытый царапинами и трещинами. Окно распахнуто. Придерживая створку, у проема стоит Ткаченко. Серьёзный, сосредоточенный, в когда-то белом, а сейчас непривычно грязном медицинском костюме, смотрит вдаль, периодически поднося к губам сигарету.

Меня накрывает таким счастьем, что передать его словами просто невозможно.

— Я не знала, что вы курите, Константин Леонидович... — От перепада настроения и смены событий едва держусь — рискую упасть.

Он резко оборачивается. Смотрит прямо на меня. Теперь уже радостный.

— Я только что начал, Ульяна Сергеевна.

Улыбнувшись, швыряет окурок в окно и тут же идёт ко мне, прижимает, с силой вдавливая в себя моё тело.

А я реву. От него нет привычного аромата дорогой туалетной воды. Он источает запах дыма, как будто долго сидел у костра. А ещё довольно сильно пахнет мужским потом, словно нервничал, работал и сто лет не принимал душ. Но мне нравится! Я счастлива. Такой живой, настоящий. Пот доктора Ткаченко, который опять не спал и валится с ног, но по-прежнему со мной и дышит.

Плачу ещё сильнее.

— Ульяна Сергеевна, вы что здесь делаете? С ума сошли? Кто же вас пустил-то?

— Я сама себя пустила, — хнычу в белую ткань на груди.

А он ещё крепче меня обнимает и гладит по спине, как будто это помогает ему расслабиться.

— Ищете кого-то из знакомых? У вас лежал кто-то в больнице сегодня? Я могу помочь.

Ага! Ищу! Точно! И как он только догадался? Бью его кулаком здоровой руки в грудь, а он смеётся. Всё так же обнимает. Вот же дурак в белом халате. Как будто непонятно, за кого я так сильно испугалась и к кому пришла.

— Я приеду к вам, как только разгребусь. Вы мне нужны, дорогой завуч, как лекарство.

Стискивает ещё крепче, буквально обволакивает двумя руками. А я всхлипываю. Не могу и не хочу от него отклеиваться. Вдруг я его отпущу, а случится ещё один взрыв?

— Я приеду, когда всё закончится, — повторяет, но не отпускает.

А я и не хочу, чтоб отпускал. Не дай бог с ним что-то опять случится. И, хотя одной рукой цепляться неудобно, я вишу у него на шее. А доктор водит и водит руками, утюжа мою спину. Лишь бы чувствовать его тепло. Только бы он дышал вот так же глубоко и сердце билось.

— Всё будет хорошо.

— Я боюсь.

— Не надо, дорогая Ульяна Сергеевна. Всё обязательно будет хорошо, — утешает меня доктор совсем не Зло и зачем-то, как будто бы даже не осознавая этого, тянет на порыпаный кожаный диван.

Продолжая всё так же крепко обнимать, но только теперь уже сидя. И я давлю, стискивая. Чуть отстранившись, Ткаченко неожиданно и очень сильно впивается в мои губы. Отвечаю ему тем же, осыпая щедрыми ласками. С ума схожу, настолько рада, что с ним всё в порядке. Водоворот из страха и страсти затягивает нас обоих. И в какой-то момент мы оба уже просто не понимаем, что творим.

Естественный ход событий, который так долго пытался высвободиться, сейчас прорывает, словно плотину, и всё, что копилось, выплёскивается наружу. Оказываюсь на спине. А он стягивает с меня надетые в суматохе мятые спортивные штаны, приспуская свои — медицинские. И я, у которой сердце буквально выскакивает из груди, не то что позволяю — я помогаю ему, потому что мы оба живы, потому что он не пострадал, потому что мне плевать, что будет потом.

Бешеная страсть, почти животное влечение, и он, придерживая себя рукой, входит в меня одним победоносным толчком. Выгибаюсь дугой, как несчастная девушка из средневековых легенд, в которую вселился распутный демон. Хотя так оно есть. Его зовут Константин Ткаченко, и он так сладко меня растягивает, так вкусно наполняет, что я не думаю, что это как-то неправильно. Я хочу, чтобы это продолжалось. А лучше бы длилось бесконечно. Обхватываю своего доктора ногами, всем телом принимая каждый резкий удар, каждый глубокий толчок. Я целую его сама и купаюсь в его поцелуях.

На нас ещё много одежды. Мы обнажены только там, где соединяемся, а у него идеальный член, и никакой другой мне теперь не нужен. Кажется, доктор сошёл с ума не меньше моего. Он грубо затыкает мой рот поцелуем. И, присосавшись губами, сгребает руками, как в тиски, и просто трахает, не переставая.

Задирая ноги, я чувствую, как всё тело сводит от удовольствия, а Ткаченко, зажмурившись, продолжает двигаться и, нет, не целовать — это не то… он просто слепливает наши рты и не даёт мне дышать. И беспрерывно двигается, как сломавшийся, заевший механизм, как свихнувшийся поршень. Вцепившись здоровой рукой в его мускулистое предплечье, я стремительно приближаюсь к оргазму. С этим нет проблем вообще. Удовольствие просто накапливается, накапливается, накапливается…

Зажмуриваюсь, потому что этот болезненный непрекращающийся засос наших соединившихся губ больше напоминает передачу кислорода для жизни, чем поцелуй. А ещё сказочное трение, под которое даже не надо подстраиваться — оно везде. И мигом доводит меня до оргазма. Промычав нечто нечленораздельное, я начинаю трястись всем телом. Доктор чувствует, увеличивая силу ударов. Я хочу орать и биться в истерике от удовольствия. Но мой рот плотно закрыт его губами и языком, а мощное тело придавливает сверху.

Только я в своём кайфе не одинока: пока всё ещё дрожу, доктор рассоединяет наш поцелуй, приподнимается и, вбиваясь, жадно наблюдает. Ему нравится мой экстаз. И он очень быстро догоняет, изливаясь на низ живота и бедро.

— Кажется, — тяжело дыша, — пора переходить на ты.

— Думаешь? — смеюсь, разомлевшая от удовольствия.

— Блдь, женщина, ты невероятная.

— А ещё говорят, что врачи — это сплошная интеллигенция.

— Это пока они не добились нужной женщины. Дальше маты.

Смеёмся, целуемся, гладим друг друга. Он падает рядом.

— Это стоило каждой минуты ожидания.

От его слов горячо внутри. Неописуемое блаженство. Но сейчас, когда мы лежим, просто обнявшись, слышно, как много шума и человеческих голосов за дверью. И всё это только усиливается. Опасно. Могут застукать. Доктор осматривается, явно ищет, чем бы меня вытереть.

— Мне нужно вернуться к работе. — Переворачивается на бок, разглядывает меня.

— Ты что-нибудь ел? — Тянусь к нему, глажу его лицо, только сейчас замечаю царапину на лбу.

Аккуратно касаюсь края, она засохла, и, кажется, её никто не обработал. Кровь запеклась.

— Нет, я не помню, когда ел. Я тут по максимуму помогу, а потом приеду к тебе, ты меня накормишь и уложишь спать, — улыбается. — Мотни головой, если поняла.

Киваю. Не могу отвести взгляд.

— Всё в порядке? Тебе было приятно?

Снова киваю.

— Хорошо, — по-прежнему улыбается доктор и, зажмурившись, крепко целует в губы. — Пора собираться.