Глава двадцать третья

Леди сдержанна, холодна, величава, образец для подражания, недостижимый идеал. Жесты отточены, голос ровный, голова гордо поднята, даже если руки выжимают половую тряпку. Мелочи, которые я счастлива была бы поставить выше страха за мужа. Ночь в лесу или ночь на его постели изменили во мне абсолютно все.

Забиться в угол и ждать хоть какого-нибудь конца. В одиночестве бояться проще, никто не придет, никому не надо открывать свои чувства, никто не выскажет фальшивое сочувствие, продиктованное этикетом. Я захлопнула за собой дверь спальни – если Летисия блаженствовала в чертогах Ясных, она прокляла меня в этот момент. Леди держит эмоции при себе, еще лучше – их не испытывает, и если Летисия обернулась безумным чудовищем, она рассмеялась, издавая звуки, похожие на хриплый лай, и кто-то весело и непринужденно отозвался на ее нечеловеческий смех.

Грань между явью и тем, что мне кажется, стерлась, но смех?.. Я заставила себя подойти к окну. Смех доносился с улицы – мужской. Там сразу два человека, в занесенном снегом саду, или это кошмарные монстры выманивают меня из дома, они ведь не могут сами зайти сюда?

Я смотрела, как лорд Вейтворт и доктор швыряются друг в друга снежками. Возможно, те комнаты, окна которых выходили в сад, не были заняты слугами. Или же слуги, которые могли это увидеть, не удивились бы… Полно, да много ли таких слуг? Разве что Маркус. То ли есть он в этом доме, то ли нет.

Я подумала, что Маркус не слишком удивится, увидев, как я открываю дверь на веранду. Может быть, старик ждал, что однажды я пойму, что вышла замуж не за того человека, которого вообразила. Может, он загадал, случится это до или после его смерти. Призрак усадьбы или ее хранитель.

Маркус не удивился. Он проводил меня взглядом и поплелся к выходу из комнаты, спрятав лыжи под какой-то дерюгой. А я гадала, как мой муж покидает дом так, что для всех это тайна. Стало быть, не для всех.

Доктор заметил меня, но не подал виду. Он даже не подмигнул мне, лепя снежок, а потом, отвлекая внимание лорда Вейтворта от меня, бросил его немного мимо цели, не попал, рассмеялся, получил снежком в ответ, и я поняла, что тоже принимаю участие в этой игре.

Холод, кусавший руки, мягкий и липкий снег под пальцами, твердеющий от тепла ладоней, искренний смех – я кусала губы, чтобы не выдать себя, чтобы мой муж не увидел меня раньше срока, и, конечно, бросок у меня не вышел, снежок не долетел, вяло шлепнулся, но лорд Вейтворт все-таки обернулся.

Мои губы плясали в неверной улыбке, я лепила новый снежок, а мой муж стоял, опустив руки, и смотрел на меня так странно, что я не могла разобрать, разрешает ли он отточить мое неумелое мастерство или ждет, что я одумаюсь, и не могла решить, что мне делать. Руки разжались сами, недолепленный снежок упал под ноги, а лорд Вейтворт сделал шаг вперед – и я, окончательно потеряв рассудок и чувство реальности, кинулась по сугробам в его объятия.

Или это был вовсе не снег, а осколки достоинства, ошметки чести, белоснежная ветошь гордости, обрывки воспитания, все, что я разметала в клочья и развеяла по ветру. Пусть летит.

Я промокла и потеряла туфлю, я была в одном платье, но за эти шаги я разрушила все сомнения. Лорд Вейтворт подхватил меня на руки, негромко смеясь, и я увидела, как доктор, широко улыбаясь, отступает к дверям на веранду.

– Вы невероятная, Кэтрин.

– Вас долго не было.

– Вы знаете, что я нашел в том доме?

– И знать не хочу, – соврала я, утыкаясь в его плечо. Пусть он сжимает меня в объятиях вечно. – Главное, что вы вернулись.

– Вы замерзнете.

Я помотала головой, но мой муж нес меня к дому, и у меня не хватало смелости сказать ему, что там, возможно, он не сможет держать меня на руках.

– Браконьеры, Кэтрин. – Я прижималась к нему и не видела, но слышала, как он поднимается на крыльцо. – Я заглянул в хранилище. – Вот, значит, как называется та самая комната, в которой я видела пятна. – Там пятна крови, которые могли остаться от крупного зверя. Как говорит Льюис, улики не лгут…

Лорд Вейтворт опустил меня на пол, но не разжал рук. Я все еще находилась в его объятиях и не хотела делать ни шага в сторону.

– Там… какая-то тряпка из нашего дома, – еле слышно проговорила я. – Мне стоило сказать раньше. Старая скатерть или что-то такое… с гербом.

Чувство страха сильнее и ярче, чем чувство спокойствия. Чувство страха гонит вперед, придает сил бороться за жизнь. Спокойствие – штиль, безмятежность, тихая песня в храме на Возрождение, только глаза становятся влажными от ощущения защищенности и ожидания чуда.

– Я очень виноват перед вами, Кэтрин. Не спорьте, есть еще кое-что, что я вам пока не сказал. Мне нужно собраться с духом.

И сказка кончилась. Мне казалось, на моих глазах слезы уже не от счастья. Как мало нужно, чтобы научиться ценить краткий миг, и как долго потом он будет тлеть в воспоминаниях, не давая покоя. Я услышала, как кто-то – Маркус, конечно – неслышно положил передо мной потерянную туфлю.

– В чем бы вы ни признались, милорд, я прощу вас, – прошептала я, отворачиваясь. Слеза предательски сорвалась с ресниц, и я прикрыла ее необдуманным обещанием.

В этом был долг жены, но не в долге суть. У всего есть цена, у моего сердца тоже. Стерпится – слюбится, уверяли меня, не бывало еще, чтобы со временем не слюбилось, но насколько же мне было бы проще с тем лордом Вейтвортом, которым он был сначала. Власть, принуждение, наказание. Сейчас все было не так.

Он не остановил меня, а я металась по коридору, не зная, куда деть свою боль. На кухню? Еще не время. В мою бывшую комнату? Там слишком холодно для меня, озябшей, как глупо было так выбегать на снег.

И лишь потому, что мне нужно было переодеться, я вернулась в свою новую спальню и решила, что здесь тоже должен быть шнурок для вызова слуг. Я даже нашла его в обычном месте – над кроватью – и дернула неуверенно, полагая, что Маркус вряд ли услышит. И тут же подумала, а в самом ли деле он дряхл и глух, или мне только кажется – или мне показали то, что я должна была знать.

Что лорд Вейтворт имел в виду? Есть еще кое-что, что он мне не сказал, но ведь он не сказал мне многое. Больше доктор поведал о нем, чем он сам.

Джеральдина явилась на мой звонок, хмурая и уставшая, и так же, как Юфимия с утра, была неразговорчива, но исполнительна. Я переоделась, отослала ее и сделала то, что хотела – открыла шкатулку и проверила, все ли там на месте.

Насколько я могла судить – ни Юфимия, ни Джеральдина не покусились на драгоценности. Не то чтобы я ждала этого от крестьянок, но они могли предположить, что я не помню все украшения, – и все же остались честны. Им достаточно платят? В этом доме они за несколько лет получат денег намного больше, чем стоит мелкая побрякушка, а за проступок их могут отправить на работы гораздо тяжелее. Господская усадьба – предел мечтаний, таким местом дорожат.

Все имело под собой объяснение, кроме, наверное, одного.

Речь не о моих странных чувствах, скорее всего, безответных. Мой муж по понятной причине рад, что я не бегу от него и готова к отношениям более близким. Загадка охотничьего домика разрешилась легко, я могла сама догадаться, когда услышала о браконьерах, стоило сложить два и два – пятна крови, которые не оставили бы зайцы и лисы. Более крупные, сильные и опасные звери, которые приносят по одному детенышу… Медведи? Этот мех ценился в городах, его продавали в огромных количествах, и это была королевская монополия на торговлю. Справиться с крупным зверем сложно, но молодое животное – легкая добыча для опытного охотника.

Кто же из нашего дома… Филипп? Он был охотником.

Я убрала шкатулку, открыла дверцу шкафа, провела рукой по своим платьям. Было странно видеть мужскую одежду рядом с женской, будто в театральной костюмерной, где все эпохи перемешаны, а мужчины играют женские роли, и наоборот.

Женские роли. Опять я подумала, что отношения моего мужа и доктора были… не так однозначны. И если доктор подталкивал меня к мужу, возможно, они тяготили его.

Филипп. Что же было в его рассказе такого, что сейчас билось в памяти, что казалось мне непонятным уже тогда, только сил у меня не было вдуматься?

Он заметил следы, когда торопился в усадьбу, а я бежала впереди. Шел снег, разве их не должно было замести сразу? Филипп бы увидел меня, неужели нет? Что же он рассказал мне наивную басенку для глупой леди, перепуганной и уставшей?

Выстрел, который я слышала. Филипп в кого-то стрелял, или нет, он сказал, что не рассмотрел, кто это был. Отпугнул, зверь здесь пуганый…

И тот, кого он убил после. Это был точно не зверь, не медведь, медведь зимой, разбуженный, злой, не стоял бы спокойно, он разорвал бы нас в клочья обоих.

Кто-то…

Это был человек? Браконьер? Филипп убил его, пока тот раздумывал, пока он ничего не сказал, молчал, потому что увидел меня?

Я убеждала себя, что не должна в это впутываться. Мой муж разберется, он знает, что делать, мои потуги смешны и никчемны, но если то, что мне известно, может чему-то помочь?

Одна из старших сестер, чей муж был уродлив, стар, богат и щедр, подарила нам как-то игру. Картину, которую нужно было собрать из множества мелких частей, и мы проводили дни, возясь на полу, толкая друг друга локтями, едва не визжа от восторга, когда несколько деталек подходили друг к другу и появлялся долгожданный узор… мы были детьми, нам было простительно. И как же мы волновались, что одна деталька, может быть, пропала, что ее забыли положить к остальным, что картина будет неполной…

Когда я уезжала из дома, она висела на самой широкой стене в нашей спальне. Отец пригласил мастера, и из нашей игры получилось настоящее украшение комнаты. Если бы меня спросили, я сказала бы, что это единственное, что хочу забрать с собой, но не могу, потому что младшие сестры должны помнить время, когда жила вера в милое волшебство, и единственный страх, который мы знали, – что одной детальки не хватит и ничего не сложится. Детский страх, и счастливы те, у кого он навсегда остается главным.

Я решительно постучала в дверь кабинета. Открыл доктор и отступил, давая пройти, но медлила уже я, собираясь с духом, чтобы войти.

– Милорд… я думаю, это Филипп. Он охотник, ему ничего не стоит… – Я осеклась. Ведь я собиралась обвинить человека, который рисковал ради меня многим. – Там… когда мы возвращались…

Как было бы просто, если бы лорд Вейтворт вспылил и выставил меня вон, но он внимательно слушал. В кабинете опять пахло докторским табаком, даже дым висел, и его можно было собрать в ладони.

– Я думаю, что Филипп убил человека.

Мой муж переглянулся с доктором.

– Вы еще что-то знаете, миледи?

Я помотала головой. Да и это не знания, так, догадки, зыбкие, как терпкие ленты дыма под потолком.

– Я нашел это тело, миледи. Почему я и задержался. Воронье не обманешь, но и звери там побывали… Не знаю, кто это, кто-то из местных крестьян, к счастью, не королевских.

– Я хочу съездить в храм, – вырвалось у меня. Лучшее, что я могла сделать – сесть за ширмой, прочесть молитву, излить душу единственному человеку, который поделится с одними лишь Ясными тем, что услышит от меня. И Ясные скажут нам обоим, как мне быть.

Что я только что сделала? Открыла истину, оговорила невинного, совершила благо или преступление? Я шла сюда за облегчением, а взамен получила чувство вины. Человеком ли был тот, кого сейчас клевали голодные вороны, в тот миг, когда Филипп оборвал его жизнь или, может, мучения?

Лорд Вейтворт кивнул. Желание посетить храм – обычное, правильное. Там все слезы останутся скрытыми от чужих глаз и все тревоги разделятся с теми, кто ласкает взором заблудший мир.

– Непременно, миледи. Отец Джордж – хороший человек.

К нему кинулась за спасением Юфимия, хотела добавить я, но я и так сказала уже слишком много. Лорд Вейтворт и доктор ждали, пока я уйду, и я не стала испытывать их терпение.

Навстречу мне бежала запыхавшаяся Джеральдина.

– Его милость занят? – выдохнула она. – Миледи, ох, и доктор, если там доктор, он нужен, скорее, очень!