ГЛАВА 11. Одиночество

– Ахтыжзмей, – сказала она, увидев, что под лавкой сидит рыжий кот.

– Напужался я, – сказал леший, превращаясь в старичка с рыжей бородой. – Вишь, поседел весь. Боюсь я, когда с ружьяме-то.

– А я в лес бежала, тебя звала, – упрекнула Леська.

– Я и за тебя боялся, – сообщил дядюшка Ах.

– Что ж ты, как в тот раз, не позвал на помощь птицу небесную да зверя лесного? – вздохнула Лесняна.

Не очень она на лешего сердилась. Во-первых, он ей ещё когда говорил, что уходить к матушке надо не в конце семидневья, а прямо сейчас. Во-вторых, ружей и она боялась, страшно. А в-третьих, на выручку ей всё-таки пришли.

– Думаешь, я своих под выстрелы поставлю?! – возмутился дядюшка Ах из-под скамейки.

Раньше Леська бы огорчилась, расстроилась, а тут рассердилась.

– А ежели я тебе – не своя, то и иди прочь отсюда и больше не приходи, покуда я тебя не позову! – вскричала она и махнула на лешего полотенцем.

– А ты тогда в лес без приглашения не захаживай, – выпалил дядюшка Ах. – Но только приглашать я тебя не намерен!

– Когда хочу, тогда и приду, – не сдалась Леська, – и ничего ты мне не сделаешь, потому что я твои травы-кусточки, да деревья-корешочки и привечаю, и полечить могу, и вырастить из семечка!

– Ишь, – фыркнул леший. – Сами вырастут, если захотят.

А потом удивил травницу: выбрался из-под лавки, встал на цыпочки и Леську обнял. Руки у него оказались длинные да корявые, будто корни дерева.

– Прости, Леснянка, что подвёл, не серчай, – сказал он, задрав бороду вверх. – Скажи лучше, кто ж тебе помог-то? Неужто этот твой Носик?

– Нося он, – буркнула Леся. – Нет, не он. Хотя и он тоже… Помог. Только там, в лесу, вышел за меня сражаться Белое дитя.

Она вспомнила и его безмятежный, чистый взгляд, и свое прикосновение к белой твёрдой коже, и кровь из раны на плече. Дрогнуло внутри, и Леська посмотрела в окно, будто ожидая, что там появится её спаситель.

– Сама же помнишь: страшный он, – с укором сказал Ах. – Такого страха нагоняет, что ни в сказке сказать, ни топором вырубить! Как могла ты, глупая девчонка, подмогу от него принять? Пусть бы его ружьяме да кольяме отсюда поскорее бы вышибли!

Девушка в испуге прикрыла ладошкой рот – будто не леший злое слово молвил, а она сама. Огляделась по сторонам, сотворила отводящие беду знаки, по столу постучала, прошептала заговор трижды.

– Глупая какая, разве от нечистой силы так спасаются? – прокряхтел дядюшка Ах. – Ладно, не дрожи, сам уйду.

– Не тебя я гнала, дядюшка Ах, а слово твоё негодное, – сказала Леська. – Ну как беду накличешь!

– На кого это? На этого это? На белого-то? Хах. Да и поделом ему!

– Он меня сегодня спас, – произнесла девушка строго. – И я этого не забуду.

Леший совсем разобиделся. Убедившись, что сегодня хозяйка дома пирогами его кормить не будет, да и хлебом простым в доме не пахнет, он убрался восвояси, даже слова на прощания не сказав.

Ну посмотрите-ка, подумала Леська. Сам ведь на выручку прийти побоялся, а Белое дитя вон как заругал. Что это такое было? Отчего леший так рассердился? Может, совесть замучила? Но разве ж у нечисти лесной совесть есть?

Девушка вздохнула и попробовала взяться за какое-нибудь дело, да только всё из рук валилось. Стук в дверь её напугал так, что она даже не сумела ничего вымолвить. Но почти тут же в окошке появилась подруга Заяна.

– Ты как тут? – спросила деловито. – А я вот насилу от мамыньки выбралась! Открой, Лесь!

– Не заперто, – пискнула Леська.

– А вот это зря, – упрекнула Зайка, входя в избу. – Я тебе тут поесть принесла. Небось у тебя и припасов-то никаких!

– Почти никаких, – вздохнула Лесняна. – Откуда им взяться?

Заяна поставила на лавку корзинку, и стала выставлять на стол «припасы». Леся только диву давалась, как подружка столько дотащила-то! Тут и крынка с молоком была, и свежие яйца, и кольцо колбасы. Даже кулёк с пряниками городскими, сахарными!

– Что там, в деревне-то говорят? – спросила Лесняна.

– Говорят, – махнула рукой Зайка, – не говорят, а языками дорогу метут. Камни бы такими языками ворочать или деревья корчевать! Ешь давай. Возьми вот пирожка с рыбой, вкусный. Бабуся пекла, нарочно для тебя старалась. Кто, как не ты, ей руки больные лечил!

Леся осторожно разломила пирожок. Внутри были рыба да лук, ничего более, и пахло так, что девушка нетерпеливо откусила почти половину.

– Нешто уедешь от нас? – спросила Зайка, тараща ясные глаза. – Как мы без тебя-то? Как бабуся моя? А курятник, вот ты заговорила от курьей почесухи, а ну как без тебя опять зачнётся?

Леська вздохнула.

– Боязно теперь оставаться, – сказала она. – Я и так думала к матушке пойти, но не теперь, а позже. Я бы уже пошла, да староста сказал, что послал за матушкой кого-то, неловко будет, ежели разминемся.

– А если случится что, пока она придёт? – спросила Зайка.

У Леськи от такого аж мурашки по всему телу побежали, но она виду не показала, а только встала лицом к окну и плечами зябко повела.

– Куда уж хуже, чем это вот всё, – сказала она. – Не думала я, что так повернётся. Так ведь думала я, что скоро замуж за Калентия выйду, и не будет ничего такого. Станем жить, избу поправим, курочек заведём…

Не удержалась, всплакнула, носом зашмыгала.

– Хочешь, я с тобою останусь? – спросила Зайка храбро. – До завтра. А завтра судить их будут, придём вместе.

– Иди уж лучше домой, – ответила Леся. – После всего, что нынче было, никто уже не придёт сюда опять. Сама знаешь: после грозы всегда благодать. А гроза уже прокатилася.

Сама не заметила, что начала говорить, как матушка: мудрёно да напевно. Словно сама себя успокаивала, сердце раненое убаюкивала!

Заяна будто только и ждала, что её отпустят: забрала пустую корзинку и побежала. Леська вышла на крылечко её проводить, и увидала невдалеке, у поворота, плечистую фигуру Калентия. Видно, его не стали удерживать да запирать. Вот и пошёл Зайку провожать.

Может, и сладится у них, может, и научит его Заяна уму-разуму, но Лесняне отчего-то неприятно было видеть, как подруга добежала до Носи и под руку его взяла. Не было у неё больше веры к нему, не было и приязни.

До самого вечера просидела Лесняна взаперти, носа наружу не высовывала. Все дела по дому переделала, чтобы себя занять, а голову от ненужных мыслей опустошить. Но мысли, будто мыши, лезли отовсюду, новые и новые, и Леськину голову покидать не собирались. То думалось ей про судьбу свою неловкую, то про людей глупых и жестоких, и хорошо, что не все такие. То вспоминалось, как леший обидное говорил. А пуще всего думалось про лесного парня, про Белое дитя. Кто он да как зовут его, и что ж он в лесу там делает, совсем один. Ведь невозможно человеку всегда быть одному, тоскливо и плохо ему, если не с кем поговорить ему и некому довериться. А ведь ещё и ранен он, ранен пулей злою, и это тоже нехорошо. Вот пойти бы в лес, да как найдёшь там его, одного, прячется небось…

И матушка всё не приходила да не ехала. Как стемнело, Леська не выдержала, вышла за калитку, на дорогу смотреть. Никого. Ушли два её охранника, покинули свой пост. Нечего их было винить: ушли к семьям, к жёнам да деткам своим, оберегать которых им важнее.

Никого… И тихо так, по-летнему да по-вечернему тихо. Когда ни травинка не согнётся, ни листочек не шелохнется.

Так одиноко вдруг стало Лесняне в этом мире, в этой со всех сторон навалившейся, будто перины, душной тишине, в этом сумраке вечернем, что она едва не заплакала. Запеть бы песню какую, только чтобы тишь да уныние разогнать, да что-то, как назло, на ум одни только протяжные страдания шли. А от них сердечку лишь больнее, душе лишь печальнее!

Словно весь мир оставил девушку одну-одинёшеньку, на краю деревни – как на краю света. И ничего больше в жизни не будет: только это безмолвие и постепенно надвигающаяся ночь.