ГЛАВА 13. Домой

Заживали, понемногу затягивались раны, пусть и медленно. Забывалось самое страшное, хоть и возвращалось иногда в страшных снах – и с каждым днём всё сильнее хотелось вернуться в Северное Царство. К прежней спокойной жизни. К родным корням да кронам, к старой избушке на краю леса, к объятиям матушки. К лешему дядюшке Аху. Домой.

Но прежде, чем начать путь обратно, предстояло кое-что уладить. Экзамены пришлось сдавать и жетоны получать, иначе не миновать бы расправы за незаконную магию. И лисоловы тут помогли: вступились за Найдёна да Лесняну, сказали, как всё было. А всё ж – не по закону. Но ничего, экзамены были сданы, медные кругляши жетонов магической гильдии оказались у Леси в суме, а у Найдёна – в кармане брюк.

Лисолов Стэн предлагал остаться, стать собирательницей, но Леся наотрез отказалась. Так что на её жетоне красовался витиеватый росчерк – ветка с листиками, увитая змейкой. Знак целительницы. Добилась она и того, что её отметина стала превращаться в дорожный посох. Осяне, однако, больше нравилось отметиной на лице красоваться.

А всё-таки нет-нет, да и думала Леся: в чём-то Калентий, выходит, прав был, когда отметины смущался. Чуял, видно, что прабабушка за ним поглядывает, да неодобрительно поварчивает. Чуял, когда Лесняна и сама о том не ведала и воркотни Осяниной не слыхала!

И всё сильнее звала домой дорога, что вела от дома Леви к главным улицам Сторбёрге, а потом к вокзалу, а после уже и до Серёды подать рукой.

По оставленному целителем Гунславом адресу нашли и его, и милое семейство Мальдов, уже вот-вот готовое стать больше на ещё одного человека. Здесь Лесняну звали остаться ненадолго: пока малыш родится. Но она лишь погладила Милину по животу, прислушалась к биению крошечного сердечка – да головой покачала. Нет, ещё неделю ждать: невмоготу. Уже домой надобно! Распрощались, расцеловались, долго друг друга благодарили да благословляли. Вирон Мальд чувствовал себя, к великой радости Леси, неплохо, за живот хвататься перестал, на боли внутри не жаловался. Но Гунслав Лесе всё равно сказал: не дело стреляные раны враз вот так заживлять, постепенно надо. Вот как Найдёну.

Найдён, весь ещё в бинтах, только смущённо улыбался. Нанесённые чёрным клинком раны заживали плохо, а трогать их Лесе он не давал. Бертран пояснял: через них Арагнус немало вытянул жизни, и сколькими годами поплатился парень, ещё неизвестно. И не хочет он, чтобы Леся это знала. И боится, что гниль всё же проникла в раны. И страшится неизвестности.

Ночами Леся тайком то и дело проверяла, всё ли так плохо. И не находила ни гнили, ни каких-то страшных, что жить парню осталось мало. Спрашивала и у Ставриона, да только тот не дал ответа. Скуп на слова стал, тих, и даже словно светился меньше. Видно, скучал без Паланга. Только и ответил на вопрос, не требуется ли ему теперь, светлому клинку, чья-то жизнь для восстановления: нет, сказал, больше уж вовсе ничего не надо. Только дожить спокойно.

Это пугало, но Бертран сказал: слишком мало прошло времени. Возможно, всё ещё восстановится. Просто нужно время.

Леся его слушала. Она теперь всё боялась, что он уйдёт потихоньку, попрощается – не остановишь, и каждому слову внимала жадно, стараясь запомнить. Помнится, как боялась она, что серая змейка оказалась на её руке, как стеснялась, как не хотела признавать Бертрана и отцом не кликала – только по имени. А теперь вот расставаться не хотела. Только в самые интимные моменты её жизни Бертран рядом не был, а так – всегда оставался серой змейкой на запястье.

И вот спустя месяц после битвы с Арагнусом закатили Даро и Герда прощальный пир. И бабушка Бертрана на нём присутствовала: главная в роду. Леся с Найдёном и помыслить не могли, не думали, не чаяли, что в этот день их благословят на жизнь вместе. Но Герда перед самым приездом бабушки позвала Лесняну, да надела на неё своё голубое платье, похожее на облако, и повесила на шею ожерелье из жемчугов, и косу Лесину расплела – синеглазыми цветами убрала, которым названия Лесняна не знала. Нашлось место и припрятанному очелью, что так и лежало в Лесиной суме, забытое давным-давно. А Даро нарядил Найдёна: приодел так, что тот ступать боялся: туфли узкие ему ноги сдавили, брюки и камзол, серебром шитые, всё тело плотно охватили. Тут и поженили их по обычаю Железного Царства, и свадьбу сыграли – пусть не самую пышную, да весёлую.

Бабушка, первая в роду Леви женщина, Лесю немного напугала. Была она резкой и довольно грубой, пахла табаком и крепкими напитками, но к сердцу молодых прижала так, что любо-дорого. Пришли и Милина с Вироном, да только недолго пробыли: теперь у них был крошечный сын, который требовал к себе внимания за десятерых.

После, когда пир отшумел да песни застольные отзвучали, Найдён Лесю за руку взял, и больше в ту ночь не существовало для них ничего и никого: только они вдвоём. Как в песнях говорится, сердца их, словно два жаворонка, высоко в небе парили. И чем теснее тела сплетались – тем выше парили небесные птахи.

А на другой день, как солнце встало, покатила Лесняну и Найдёна железная повозка к вокзалу Сторбёрге, а потом поезд качал их, укачивал – до Ключеграда. Мелькали в обратном порядке поля да леса, крутились в голове воспоминания, а молодожёны знай целовались, миловались без устали. Даже забыл Найдён, как метался раньше по тесному для него купе да как страдал от духоты и закрытого пространства. Некогда ему нынче страдать было!

В Ключеграде на поезд до Серёды билеты были только во второй класс. Ехали на жёстких скамеечках, глазели по сторонам, вспоминали нападение на поезд. А там уже за окнами родные края поплыли – покатые плечи холмов, да белые станы берёзок, да приветливые, шумливые сосны. Поля уже сжатые да пастбища с коровами, леса, в которых грибники бродили да реки широкие – всё радовало: соскучилась по ним Леся. Словно десять лет не видала!

Из Серёды сразу наняли повозку, да поехали в Дубравники, матушку навестить. Встретила их Травина так, словно только и ждала. Будто бы знала, в какой день и час приедут!

Встретила, выслушала рассказы о землях дальних, да о приключениях, и о своих поведала. Что болела после встречи с Арагнусом и что усталость её с тех пор не отпускала. Узнала Травина и о том, каким премудростям Лесняна научилась в путешествии своём, да только о Бертране так ни разу не спросила. Взгляд опустила, на мужа смотреть боясь.

Тридар же подумал, подумал и сказал:

– Научила бы хоть мать-то, как с этими самыми духами разговаривать.

Так вот и вышло, что перед уходом Бертрана за черту поговорила с ним Травина.

– Благодарю, что дочь нашу не оставил, – сказала она ему. – Благодарю, что всё время с нею был. Что не допустил её погибели да помог в трудный час.

– Да ведь не один я с ней был, – смутился Бертран.

– Благодарю, – молвила матушка. – А ты, будь-мил, прости меня за всё. Мало я тебя любила, зря отпустила от себя… Кто ж знал, что ты больше уж не вернёшься!

– Не отпустила бы, глядишь – и не помог бы я Леснянке нашей, – проворчал Бертран, и слышно Лесе было, что он улыбается. – До свидания, родные. Рад я нашей встрече, да только не могу позволить, чтобы дочь моя собирателем была. Да и сама она того не хочет. Желаю тебе, Травина, счастливой быть с мужем, долго жить и не тужить. Желаю тебе, Метсаннеке, долгих лет жизни с твоим Найдёном, и детей хороших вам желаю. Редко когда у магов двое, трое родятся, а больше и того реже. Но если вдруг смогу чьим-то клинком сделаться, свидимся тогда. Потому – не прощаюсь.

Сказал так, и за чертою канул. Только и знали его, только и слышали…

Два дня гостили Найдён и Леся в Дубравниках. Сходили в храм Пятидесяти богов, послушали там, как звенят колокола, положили Милоладе на алтарь сладких пряников в виде куколок, чтобы благословила да не гневалась, что ещё до свадьбы они вместе стали жить. А после спросила Травина:

– Вы, никак, в Овсянники собираетесь?

– Да, – легко кивнула Леся. – А ты неужто думала, что я тут останусь?

– Люди там по-прежнему злые. Плохие, будто гнилью тронутые, – покачала головой Травина. – Поберегла бы ты себя, дочь моя хорошая, дочь моя пригожая!

– Нет, матушка, – сказала Леся, – повидала я, что такое гниль да люди злые. А эти так… жить можно, если, конечно, подход найти.

– И как ты его искать собираешься? – удивлённо подняла брови мать.

– Долго ли умеючи? – улыбнулась Леся.

– Смотри, дочь моя хорошая! Против пули волшба плохо работает! Может, одумаешься? Возле нашего с Тридаром дома для вас новый построим. Чем плохо? Или это оттого, что Тридар тебе не по душе?

– По душе, матушка. Нет у меня к нему больше никакой неприязни, – честно сказала Леся, – а только нравится мне тот дом, где прабабушка ещё жила. Родной он мне, сердцу дорогой. Да и Найдёну там лучше – к лесу ближе, от людей подальше. Людно здесь.

– Разве не привык он к людям?

– Привык, а всё ж они на него слишком уж смотрят пристально: непохож на других, – пояснила Леся.

– Да ведь и по хозяйству не умеет он ничего, – сказала Травина, глядя, как Найдён во дворе пытается с псом поладить: и голову набок склоняет, и носами с Полканом соприкасается.

– Научится, – пожала плечами Леся. – Мы с ним уже столькому научились!

– Не буду уговаривать, – молвила Травина, – хотя и жалею, что в прошлый раз на твои убеждения поддалась. А только дай мы с Тридаром для начала с вами вместе в Овсянники сходим. Боюсь, как бы не держали на вас там зла.