51. Маргаритка

Нужно сказать — покупатель не очень-то торопится забирать «покупку».

С того момента, как меня привозят к Сивому, и до того, как Серый является ко мне с очередной тряпкой, в которую мне надо переодеться — проходит по моим внутренним ощущениям часов семь, не меньше. Сужу я в основном по сгущающимся за окном сумеркам — приехала-то я на этот «кемпинг» утром, а из сарая, где меня заперли, выхожу уже в густой вечер.

За эти семь часов я успеваю не только измерить сарай шагами вдоль и поперек, но и обшарить каждый его угол, в поисках чего-нибудь, что сгодится мне для самозащиты.

Ничего. Даже ржавой железяки не находится. Только пластиковое ведро в углу, но даже если им с размаху дать кому-то по башке — особого вреда не нанесешь.

Ничего не остается, кроме как скукожиться в дальнем от ведра углу, сжать вместе ладони и молиться, молиться, молиться. И нет, не за себя. Я почему-то совсем не боюсь, хотя и понимаю, что положение дел хуже некуда. Плохо. И плевать. Всю мою жизнь с четырнадцати лет у меня так было. Без просветов, и только с усугубляющейся темнотой вокруг. Мне не привыкать. Даже если окажется, что это все — конец, все равно бояться не получается. Пусть. Пусть будет конец.

Но Влад… Пусть окажется, что он выжил. Что мне не показалось тогда…

Должно же быть в этом мире хоть немножечко справедливости, или…

Рита, и давно ты оптимистка?

Но если не верить, что Влад выжил — то верить мне просто не во что.

И вот он — Серый. Рожа хмурая, недовольная, но в ней проступает четкое облегчение.

— Радуйся, цыпа, за тобой приехали.

— И чему тут радоваться?

Мне настолько безразлично происходящее, что я полностью игнорирую все требования безопасного поведения с преступниками, что мне в принципе известны. Не хочу я лебезить перед ними. Тем более — перед этим конкретным выродком. Ведь это именно он стрелял во Влада. И все что я хочу — впиться в его глотку и разорвать её в клочья. Кровь за кровь и все такое. Жаль, не дотянусь. Слишком велика разница в физической подготовке. Да и даже с учетом того, что Конгу этот ублюдок уступает, но он все равно на две головы выше меня и комплекция у него — как у уродского, но по-советски крепкого шифоньера.

— Ну, если бы клиент сказал, что ты ему не нужна, лететь бы тебе в бордель, цыпа, — цедит Серый и швыряет в меня какой-то тряпкой, — переодевайся. Клиент велел.

— А не пошел бы он? — без особой надежды спрашиваю я. — Может, вы вообще все пойдете?..

Серый сгребает меня за грудки, резко встряхивая. Место удара, куда он сам же всек мне рукояткой пистолета, тут же начинает тупо ныть. А после того как меня прикладывают об стену спиной — от боли и вовсе становится трудно дышать.

— Переодевайся. Или я тебя переодену. Тебе это не понравится.

Даже не сомневаюсь.

Итак, мои два зла — нарваться на неприятности сейчас или все-таки подождать и в полной мере оценить размер той задницы, что мне приготовила судьба. С одной стороны — какая разница, когда будет плохо, тут ведь — чем раньше начнем, тем быстрее я отмучаюсь.

С другой стороны — я хочу увидеть выродка, заказавшего убийство моего мужа. И… И пнуть ему между ног коленкой, хотя бы. Или что-то еще — если получится.

Переодеваюсь, хотя руки подрагивают и немного ватные после того, как болезненные ощущения меня отпускают.

Платье. Вульгарно-короткое. Влад, даже в период когда он выбирал, в чем я буду ходить по его дому — выбирал более приличные варианты. Это же платье — совершенный треш. Ни сесть, ни наклониться.

И что же хотел сказать мне мой «покупатель» этим своим «посылом»?

Что он хочет видеть меня дешевкой?

Плевать. Платье ничего не значит. Я разворачиваюсь к Серому, скрещиваю руки на груди и ядовито приподнимаю бровь.

— Что дальше?

Он смотрит на меня как-то удивленно, потом будто пытается избавиться от какого-то ощущения, передергивая плечами, и кивает в сторону двери.

— Шагай. Учти, рыпнешься в сторону — получишь пулю между лопаток.

Рукоятка его ствола ненавязчиво так торчит из кармана мешковатой дерюжной куртки.

Шагать, так шагать. Только ни осанку, ни положение рук я не меняю. И когда задеваю взглядом Конга, курящего на ступеньках охотничьего домика — вижу на его месте только большую кучу дерьма. И ничего больше.

Бояться мне надоело до чертиков.

Серый остается за моей спиной, закрывает дверь со стороны крыльца. В прихожей меня встречает только Сивый, и тоже — с поблескивающим в широкой ладони пистолетом.

— Тебя ждут там, — бандит дергает подбородком влево. Впрочем, тут особо и без вариантов.

В гостиной охотничьего домика натоплено до духоты, и каминчик весело трещит, а мне — холодно до зверства. Все что я вижу — два кресла, поставленных высокими спинками ко мне, и в обоих — сидят. Кто — так сразу и не понять. Я вижу только руки, покачивающие стаканы с виски, и две пары ног, вытянутых к камину. И кто из двоих утырков «покупатель»?

Для меня это имеет принципиальное значение, между прочим.

Так, кстати о стаканах…

Я быстро проскальзываю взглядом по комнате и нахожу тяжелый графин с янтарной жидкостью. Жаль, стоит далековато, за креслами.

— Ну, что, принимай свой заказ, Тамерлан, — Сивый произносит это очень даже вежливо, не сравнить с тем, как он разговаривал, — все как ты хотел. В лучшем виде.

Тамерлан — это имя или кличка?

Реагируют на эту фразу не сразу. Только минуту выждав, один из двоих сидящих неторопливо отставляет стакан, и вальяжно, все так же — без лишней спешки встает, огибает кресло, шагает ко мне…

— Вы… — я аж задыхаюсь от шока, рассмотрев, кто именно оказывается «Тамерланом».

— А ты ждала кого-то еще? — смакуя каждое свое слово, уточняет Тимур Валиев. 

Я просто не могу поверить… Тимур и Сивый?! Что общего может быть у этих двоих? Нет, я всегда считала этого двоюродного брата Влада неприятным человеком, местами — даже отталкивающим, но даже в самом плохом раскладе я не могла себе представить, что он окажется способен на…‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мои кулаки сами по себе сжимаются.

А глаза не без удовольствия цепляются за желтоватую гематому на скуле ублюдка. След той трепки, что устроил ему мой муж. Жаль, что так мало!

— Дай угадаю, — а издевательский тон Валиева продолжает истязать мои барабанные перепонки, — ты надеялась увидеть моего дорогого братца, да?

Температура внутри меня становится на градус холоднее. Хотя, казалось бы, там и так уж температура абсолютного нуля, холоднее просто некуда. И все-таки…

— Ах да, его же пристрелили на твоих глазах, — он откровенно издевается надо мной, теряя в моих глазах рейтинг настолько быстро, как никто не терял за последние два моих года, — такая трагедия. Прими мои соболезнования. Так жаль, так жаль!

Господи, он даже не пытается прятать собственную гниль. Я впервые вижу, чтобы о смерти близкого родственника, хоть и того, с кем не очень ладились отношения, отзывались с таким… Чванством. Триумфом! Тимур Валиев будто испытывает бесконечное желание сплясать на крышке гроба моего мужа. Прямо сейчас.

Нет, не хочу смотреть на эту мразь. И слышать его не хочу.

— Молчишь? — Валиев не находит ничего оригинальнее, чем схватить меня за подбородок, и заставить вздернуть голову. — Что, даже не спросишь, почему я решил избавить весь мир от твоего ублюдочного муженька?

— Ты и ногтя его не стоишь.

Я говорю это бесцветно, даже не стараясь тратить силы, едва разлепляя губы, но даже так — мои слова выводят Валиева из себя. И я получаю сильную пощечину, и только чудом удерживаюсь на ногах.

— Как же вы достали, — хрипло шипит этот недо-Тамерлан, нависая надо мной, — ты, мой дядюшка, даже мой папаша. Все смотрят этому выродку в рот. Он творит что хочет, ему на всех плевать, а все вокруг только ахают и аплодируют. Смелый, рисковый, успешный, решительный. Любой отец бы хотел такого сына. Вот пусть теперь хотят. Сдохшего.

Боже.

Боже-боже-боже.

Злой, едкий смех рвется из меня, булькая в моей груди кислотными пузырьками.

И этот смех оказывает на Валиева удивительный эффект — он замирает, глядя на меня как на заговорившую курицу. Ух ты, есть шанс сказать хоть слово в этом его монологе.

— Знаешь, Тимурчик, я думала, ты просто мудак, — выдыхаю я, раздвигая губы в гиеньей ехидной улыбке, — пусть расчетливый, пусть бесполезный, с этим как-то живут. А ты… Ты просто незрелый сопляк. Завистливый и мелкий. Если все это ты сделал только потому, что папочка ставил тебе двоюродного братца в пример. Боже, какой же ты жалкий…

Он бросается вперед, сгребая меня за горло. О, второй раз за сутки меня пытаются придушить. Только если Конг не имел намеренья меня убить — в горящих и совершенно безумных глазах Валиева я вижу только смерть.

— Я угробил его, ясно? Ясно тебе, потаскушка? Он сдох!

Надеюсь, что нет.

И даже если он меня сейчас додушит — я умру с четкой надеждой, что Влад со всем разберется.

— Она была тебе нужна, — тот второй, что все это время безучастно сидел у камина, неожиданно решает вмешаться. Видно те сипы, что вырываются из меня из-за этого удушения — мешают ему медитировать, — ты передумал? В любом случае, разве мы не предполагали сначала с ней развлечься?

Валиев будто спохватывается. И решает, что нет — душить он меня не будет, а вот швырнуть мной в стену — почему бы и нет…

Твою ж мать…

Такое ощущение, что при виде меня все только и думают, что об этом.

Вид спорта такой — швыряние Маргариток об перекрытия из разных материалов. Ах, да, если рядом стоит стул — вообще идеально. Кидаем сейчас же!

Удар все-таки вышибает из меня крик, пусть я и тут же его затыкаю, но все-таки — он раздается. Черт.

— Надо же, — тот второй голос раздается совсем рядом со мной, — ты все еще ужасно вкусно вопишь, сахарочек. Два года прошло, а слушаю — и узнаю даже сейчас.

И пусть, я плохо соображаю, пусть — не сразу могу сфокусироваться на стоящем надо мной мужчине, именно в эту секунду в моей голове врубается тревожная сирена.

Только один человек — нет, не человек, не мужчина — просто мразь в десятой степени называл меня сахарочком.

Ахад Муратов.

Урод, который заказывал «услуги эскорта» у мудака Сенечки. Тот, который решил, что я покупаюсь за деньги. Тот, который ломал меня… На пару со своим… Другом.

И вот тут я понимаю все до конца.

Это он. Он, он, он…

Я узнала бы его, даже иди он по другой стороне дороги. Или стой он на другом конце огромного зала.

Я не знала, чем он зарабатывает, но что я знала точно — это точно вне закона. Потому что выгуливал меня этот утырок перед криминальными авторитетами.

— А меня ты помнишь, — Муратов опускается на корточки, не спуская темного взгляда с моего лица, — приятно видеть, сахарочек. С учетом того, что ты в упор не опознавала Тимура — мы уже думали, что ты вообще все забыла.

Господи, господи, господи…

Страх, который я изгнала из души, пинками захлестывает меня с головой. Парализует. Травит.

— По-прежнему хороша, — пальцы Муратова касаются моей скулы, — даже в дешевой тряпке выглядишь как богиня. Годы тебя не портят, да, мой сахарок?

Он касается меня вроде как трепетно, нежно, но… Меня этим не обмануть. Я прекрасно знаю всю степень жестокости, на которую способна эта мразь. Он тушил окурки об мою левую лопатку один за одним, просто потому, что он хотел узнать, каков мой болевой порог под той дрянью, которой меня накачал Сенечка. И пятнадцать маленьких ожогов слились в один сплошной. И след от них остался один. Но слава богу — только один.

Так что, я точно знаю, все это — это даже не прелюдия. Это последние секунды, что мне остались до ада.

— Молчишь, сахарочек? — Муратов склоняется ближе ко мне. — Хочешь, расскажу тебе, чего от тебя хочет Тимурка? Мне не сложно, тебе — интересно. Интересно ведь?

Я едва нахожу в себе силы для того, чтобы едва-едва качнуть вверх-вниз подбородком.

— Я так и думал, — Муратов ухмыляется, — планы Тимурки на тебя на диво просты. Он хочет на тебе жениться и прибрать к рукам наследство твоего покойного муженька. Видишь ли, его папаша — на грани разорения. Тимурка крупно его подставил, когда его пустили к управлению фирмой. И если бы не Карим — Тагир уже бы стоял на паперти и сыночка вместе с ним. Тимурке эта перспектива не нравится. Он нацелен любой ценой добиться от тебя согласия. Если ты откажешься — мы повторим нашу с тобой последнюю встречу. Раз, два, три… Сколько понадобится. Ты ведь понимаешь, о чем мы, да?

Я сглатываю.

Сухость в моем горле просто пустынная.

Как уж тут не понять.

— С другой стороны, — Муратов улыбается шире и страшнее, чем раньше, — если так вдуматься, это ведь за мой счет устранялся твой муж. Я же приплатил господину Сивому за то, чтобы тебя привели ко мне. И я тут думаю… Что в общем-то мог бы тобой… С ним больше не делиться. Как тебе идея?

Так, что сложно взять и поверить, что я действительно её слышу…

— Мы так не договаривались, — вякает Тимур, но Муратов не обращает на него ни унции внимания.

— Я очень разозлился после твоего побега, — шепчет он мне на ухо, — пришел за тобой на следующий же день к Чугуну, а он тебя упустил. И ты пропала, как в воду канула, мой шелковый голосистый сахарочек. Представляешь, как я был рад, когда Тимурка написал мне, что ты нашлась? Просто вне себя. Вот только вокруг тебя уже вился Ветров. Окружил тебя своими халдеями, они провожали тебя с работы и на неё. Ты знала? Я не хотел светиться и привлекать к себе внимание. Ждал. А этот ублюдок решил, что ему позволено тебя присвоить. Женился на тебе.

Он стискивает мою руку до боли, такой, что приходится закусить губу, чтобы сдержаться от вскрика.

— Теперь его нет, — Муратов страшно улыбается, — а ты здесь, сахарок. Больше не убежишь. Так что выбирай. Чего ты хочешь? Быть моей? Или моей и Тимуркиной заодно? Или пока подумаем?

Он так сильно заостряет внимание на слове «подумаем», что я без лишних подсказок понимаю, чем именно будет занято время этих «раздумий».

Предполагается, видимо, что я сделаю выбор прямо сейчас. По крайней мере, молчит Муратов весьма выжидающе. Где-то там возбужденно прыгает Валиев, которому явно есть что сказать, но возражать против слова Ахада он не смеет. 

Из-за Ахада Муратова я сбежала. Из-за него бросила университет, из-за него мучилась кошмарами, захлебывалась страхами, ужасно боялась, что всё повторится.

Итак, выбор. И что я решу — очевидно. Даже слишком.

После всего того ада, что я пережила просто потому, что оскорбила этого своего «клиента».

После того, как мне известно, на что он пошел сейчас, чтобы добраться до меня.

После пропасти тьмы, пожирающей меня ежедневно, тысячи призраков той ночи, двух лет на игле шантажиста.

Я выбираю… Плюнуть в эту мерзкую ненавистную рожу.

Я пожалею. Я знаю. Увы, я знаю, как быстро Ахад Муратов карает любого, кто, по его мнению, его унизит. И как он это делает — тоже знаю.

Но эти два года… Я об этом только мечтала. И…

Да! Стоило того!