Глава 40

Полина

Я сидела на берегу, подставляя лицо теплому солнцу. Мне нравилось здесь: небольшой домик у реки, очень уединенный, хотя на другом берегу активная оживления трасса.

Паша чистил сабы, на которых мы совсем недавно катались. Я первый раз стояла на доске, никогда меня не привлекали активные виды спорта. Разве только лыжи зимой.

— Ты часто проводишь здесь выходные? — вытянулась в шезлонге. Совсем скоро лето, и погода уже баловала приятным теплом. Речной московский загар — то что доктор прописал!

— Почти всегда. Летом в Москве нереально. Я на работе до ночи, а в пятницу вечером сюда.

— Здесь классно, — согласилась я. Природу я любила.

— Зимой тоже. Снег, лед, тишина. В доме камин, шкуры, плед…

— Паш, тебе говорили, что ты сладкоречивый дьявол?

— А ты маленькая бунтарка, — подмигнул мне. Я рассмеялась. Мне с ним было весело. Мы недавно ходили в кинотеатр рядом с клиникой и смотрели «Джанго Освобожденный». Индивидуальный просмотр исключительно для нас. Паша, как джентльмен, не позволял мне платить, а я как современная эмансипированная женщина все порывалась это сделать. Но даже меня смутила цена за трехчасовой фильм в личном зале. Раньше я и не знала о таком месте у самых стен Кремля.

— Я большая бунтарка, — отстегнула бретельки от бюстье, чтобы не портили загар. — Здесь, конечно, не озеро Комо, — рассуждала с иронией, — но неплохо.

— Озеро Комо, говоришь, — Паша неожиданно подошел и подхватил меня на руки, усаживая сверху.

Наши отношения сложно поддавались стандартной классификации: мы больше, чем друзья, но черту полноценных любовников не перешагнули. Я хотела Пашу, меня тянуло к нему.

Мне нравился он. Быть с ним. Улыбаться и смеяться. Я полюбила его короткие тугие кудри. Мне нравилось дрожать в его объятиях. С ним я просто женщина. Легкая, свободная, счастливая. Никому ничего не должна, в том числе и ему самому.

Паша тоже хотел меня и не скрывал. Это тоже мне очень нравилось. Он не подгонял меня, не брал нахрапом, но его близости хватало, чтобы потерять голову. Я с ума сходила от его поцелуев.

— Может, в конце июня на озеро Комо махнем?

Тринадцатого числа у меня второе слушание в суде. Паша об этом знал. Дети будут в Варне у моих родителей, а я стану официально разведенной женщиной. Меня влекло к Паше, мы много экспериментировали: как получить удовольствие и остаться в рамках «никакого секса». Глубокий петтинг придумали не зря. Вот и сейчас он зубами оттянул чашечку купальника и прихватил острый сосок, вжимаясь в меня напряженным пахом. Это очень тонкая игра и очень возбуждающая.

Я не хотела навешивать ярлыки на наши отношения. Форсировать события и планировать что-то. Сначала развод, потом свобода, а дальше кто знает. Я не загадывала наперед. Конечно, мы станем с Пашей любовниками, это уже константа. Я слишком хочу его. Но только тогда, когда стану окончательно разведенной. Паша это принял. Если бы нет… На нет и суда нет.

— Я не знаю пока… — выдохнула, зарывшись носом и пальцами в его волосы. Они пахли солнцем и апельсином, а где-то в конце горчили ладаном. — Марат не хочет отпускать детей за границу. А как там пойдет с разводом… — Паша еще плотнее вжал меня в напряженный пах. — Потом еще споры с имуществом.

— А в Варне сколько пробудешь, если с бывшим договоритесь?

Паша называл Марата исключительно бывший. Никогда не говорил «муж». Я иногда подначивала Реутова, говоря, что завожу его, потому что замужняя женщина. Тогда он просто смотрел мне в глаза, и я верила. Если это не так — это будет на его совести. Я больше на свою брать ничего не хотела. Не очаровываться, чтобы не разочаровываться. Я верила, что Паша не будет со мной жесток, а если будет, то мое сердце уже не так ранимо. Оно пережило слишком много и закалилось. Я не хотела одеваться в доспех цинизма, страха и подозрений к каждому мужчине, просто моя любовь больше не будет безграничной, а доверие — абсолютным.

— Дней десять надеюсь.

— Можно приехать в Болгарию? Я сто лет не был на Черном море.

Я задумалась всего на секунду. Почему нет? У нас пока еще свобода передвижения.

— Приезжай, но ты понимаешь же, что я с детьми буду…

— Понимаю, Поль, — поднялся со мной на руках. — Я тебя не подставлю перед ними. Да и перед кем-либо другим. Даже если тебе понадобится мой фейс снова, — и продемонстрировал легкую неровность в районе переносицы. Я поцеловала ее. Из-за меня все.

Он на руках отнес меня в дом. У нас там мясо отдыхало. Рибай на углях делать будем. Ну как будем: Паша сделает. Он вообще с барбекю и мангалом очень неплохо обращался.

— У нас мясо готово…

— И я готов… — обнял меня сзади, медленно и мучительно целуя в шею.

— Подожди, мне мама звонит, — выкрутилась и ответила на звонок. — Привет, мамуль.

Они с папой нас так ждали. Внуки всегда прибавляли ему жажды жить и бороться, поэтому упорство Марата относительно каникул вдвойне накаляло.

— Мам? — я услышала, как она всхлипнула. — Мама? — мне стало дурно. Дышать сложно. Не может быть. Мы же вчера разговаривали. Я очень берегла папу от истории с моим разводом, рассказала максимально без потрясений: муж встретил другую, и у них будет семья; мы тихо-мирно расходимся, никто не виноват.

Руки Паши застыли на моих плечах. Он не двигался, а я вообще окаменела.

— Полечка, вчера у папы капельница была, не выдержал он, сильная интоксикация… — мама говорила тихо-тихо, медленно-медленно, сдерживалась.

— Почему ты не позвонила? — я тоже шептала. Я не верила. Я не могла поверить! Знала, что такое могло произойти в любой момент. Пыталась внутренне готовиться, но это невозможно. Я не готова. И никогда не буду готова.

— Поля, — мама так тяжело вздохнула, — не могла. Очень тяжело…

— Я поняла, мама. Завтра вылетаем. Я буду завтра. Ты главное, себя береги. Я приеду и все… Все… Я все сделаю.

Я отключила вызов и тяжелым мешком упала на пол. Меня подхватили. Куда-то понесли, заставили что-то выпить. Звали, гладили, что-то шептали. В голове белый шум, а тело свинцом налилось. Можно, я просто калачиком свернусь и тоже уйду. Тихонечко, просто отдохнуть. Просто не страдать. Просто не чувствовать.

— Поля… Поленька…

Я открыла глаза: надо мной склонился Паша, обеспокоенный и встревоженный.

— Чем я могу тебе помочь, Поль? Что мне сделать?

— Мне нужно домой… — я попыталась подняться. — Лететь, Паша. У меня… У меня… — и я разрыдалась. — У меня папа умер…

Паша прижал меня всхлипывающую к себе и ласково гладил по волосам. Ничего не говорил. Не мучил вопросами. Не демонстрировал нарочитого сочувствия. Просто давал выплакаться и излить горе.

— Я поеду, — утерла слезы. Первая волна боли схлынула. Впереди еще принятие. А до того четыре стадии концентрированного горя.

— Я тебя отвезу.

— Нет, не нужно, — вроде уже не рыдала, а на грудь падали соленые капли, горячие, горючие, кислотой выжигавшие страдание. Отец — второй мужчина после сына, которого я очень любила. Но он ушел. Теперь там пусто. Когда-то на первом месте был Марат. Больше нет. Остался только Ильдар. С чувствами к мужчинам сейчас вообще сложно.

— Я на машине…

— Не спорь, — поднялся и принес мою одежду. Мы собрались быстро. Ехали молча. Я плакала; Паша держал меня за руку. Мне было приятно и чуточку легче. Возможно… Возможно…

Паша помог мне выйти из машины, ноги совсем ватные. Казалось, что и дороги не различала. Все плыло перед глазами. Только когда через влажную пелену двойняшек увидела, чуть прояснилось. Что они подумают… Я в таком виде… Не хотела им говорить вот так…

— Дети… — прошептала я. Паша чуть изменил траекторию и повел к ним. Я сморгнула слезы: дети казались удивленными, а Марат стоял с перекошенным лицом. Надеюсь, не будет скандала. Я просто не вывезу его истеричной ревности.

— Привет, — Реутов протянул руку Ильдару. Тот смущенно пожал ее. — Я Паша, — затем с Лианой то же самое, только еще обаятельно улыбнулся. — Я подвез вашу маму. До свидания, — и практически незаметно сжал мою руку. Паша ушел. Мне захотелось обнять своих бандитов.

— Мамочка… — Лиана смотрела на меня во все глаза. — Почему ты плачешь?

Я обняла ее и для Ильдара раскрыла объятия. Стало чуточку теплее. Хорошо, что у меня есть они. Самые главные люди в моей жизни. Мы вместе пошли в дом. Марат шел за нами: он отец моих детей, но сейчас как никогда чувствовалось, что мы больше не семья.

— Поль, что случилось? — спросил, когда вошли в дом. Я понимала, что детям нужно объяснить, мягко и доступно. Они так ждали каникул. Сталина любимому деду показать хотели.

— Иль, — погладила сына по голове, — Ляночка, — дочку поцеловала. Я усадила их на диван, сама опустилась на ковер, на уровень их испуганных доверчивых лиц. Сколько переживаний и волнений выпало детям за этот год… Бедные мои. — Мне бабушка позвонила, — я часто моргала и кусала щеку изнутри: не плакать, не плакать. Я должна быть сильной для них. — Дедушка вчера умер, — чуть вскинула голову, чтобы слезы не катались по щекам. Пусть вернутся вовнутрь. — Так бывает, мои хорошие. Он болел, поэтому… Так бывает.

— Как это… — тихо проговорила Лиана. Подбородок задрожал, затем она бросилась мне в объятия. Ильдар вытирал рукавом слезы. Старался не всхлипывать, но выходило плохо. К нему сел Марат и прижал к себе. Я послала ему благодарный взгляд. Нашим детям мы сейчас оба нужны. Чтобы между нами не происходило, но мы родители, мы всегда в связке.

Мы разговаривали долго: о жизни и о смерти. О том, где сейчас дедушка. Как будет бабушка. Я тоже думала об этом. Если она захочет, то можем вернуться в Москву вместе. Без папы ей будет одиноко…

— Ты отпустишь детей на похороны? — спросила, когда двойняшки более-менее пришли в себя. Они тихо сидели в спальне Лианы и о чем-то тихо шептались. Их тоже ждали пять стадий принятия, не настолько осознанных, слава богу.

— Конечно. Я полечу с вами.

Я согласно кивнула. Пускай, он ведь долгое время был зятем моего отца. Это тоже дань уважения.

— Мне очень жаль, Полина. Искренне жаль.

Я снова кивнула, принимая соболезнования. Марат ведь прав был: папа все равно умрет, и вот он умер. Тогда мне было горько от этих слов, но я пропустила и сгладила, впрочем как всегда. Я ведь нуждалась в его поддержке. Как же он был мне необходим еще год назад! Муж, самый главный человек в жизни жены, как иначе?! Но Марат решил оставить меня без своего плеча: финансовые ресурсы, желание и возможность все оплатить, но без заботы и живого тепла. А теперь мне все это уже не нужно. Не так много времени понадобилось, чтобы отвыкнуть от него.

— Поля, — спиной ощущала, что остановился совсем близко, — я рад, что ты была не одна, когда узнала.

Я повернулась, даже улыбнулась, очень слабо. После страшного известия это первая улыбка. Я не хотела видеть Марата психованным и злым ревнивцем. Он может быть другим! Мы никогда больше не будем парой, но мы можем остаться родителями, друзьями, людьми в конце концов!

— Спасибо, — я коснулась его руки. — Я не хочу больше ссориться.

Он криво усмехнулся и кивнул.

— Ты с ним, да? — хрипло спросил. — Уже все? Окончательно решила?

— Марат, у меня папа умер. Перестань думать о себе.

— Я думаю только о тебе, Поль.

— Нет, — покачала головой. — Ты думаешь о себе рядом со мной. Научись думать о нас отдельно…

Марат зафрахтовал для нас пятерых и собаки частный борт. В Варну мы вылетели рано утром. Я была ему очень благодарно за оперативность. Даже готова была оплатить половину суммы. Но Загитов, какой угодно, но не скупой. С нами его мать и его дети — на них он никогда не жалел средств.

Мы с двойняшками и мамой Жанной из аэропорта поехали сразу к моим родителям домой. Марат в гостиницу. Моя мама знала подробности наших взаимоотношений: она в стрессе, да и я в принципе не представляла, как мы окажемся под одной крышей. Столько дел, сложностей, горя впереди, что разбираться с иными проблемами просто нет моральных сил.

— Мама… — она встречала нас у калитки. Схуднувшая, бледная, с красными глазами, но она пыталась улыбаться. Ради меня, ради внуков. Мы все долго стояли, обнимались и плакали.

Потом я поехала в морг. Мама со мной хотела, но я уговорила остаться с «гостями». Она и так измождена, а мне нужно занять чем-то руки и голову. Не могу бездействовать, с ума сойду.

Нужно организовать похороны, отпевание, поминальный обед. Я всем этим займусь, но первое, что нужно мне лично — попрощаться наедине.

— Здравствуй, папочка, — присела рядом и коснулась холодной руки. Меня оставили одну, ненадолго. — Мне очень больно, что ты ушел. Я буду очень сильно по тебе скучать. Очень, очень.

Он был так не похож на себя. Совсем чужой. Там внутри больше нет души. Одна пустая оболочка.

Папа был хорошим человеком, и я должна отпустить его. Его дух теперь в лучшем мире — ха это можно не переживать. Мне сказали, что он умер быстро. Что не страдал. И я не должна. Наверное…

— Я люблю тебя, папочка, — поцеловала в лоб и вышла.

Только на улице смогла судорожно втянуть свежий воздух. Отпускать всегда трудно, но жизнь продолжалась. Папа боролся. Папа победил. Просто победа — она не всегда с длинным сроком действия. Я теперь только поняла, что никогда не говори навсегда. Даже надолго — очень спорная штука.

Телефон просигналил сообщением:

Паша: Если я тебе нужен, я в Хилтоне. Просто знай, что я здесь

Я улыбнулась. Проглотила горький ком и отправила ему смайлик. Затем короткое…

Я: Спасибо