17

Яна

Борюсь с собой, очень хочется расплакаться. Мама гладит меня по спине, а в голове играет знакомая песня из детства «У мамы дома на кухне так хорошо» от группы «Потап и Настя». Кто ж знал, что песня в итоге о беременности, а не о милых разговорах с мамой.

— Прости, что разругалась с тобой.

— Ничего, ты защищала человека, которого любила, — спокойно отвечает мама. — Ты не знала, что он окажется таким мудаком.

— Но ты же знала! — спорю я.

— Это просто родительское чутьё. Мне не нравилось, что он всё тебе запрещает, рассорил тебя с подругами и заставил уволиться, — вздрагиваю, потому что сейчас, как никогда видны все эти «красные флаги».

— Но разве у тебя всё было не так? — осторожно интересуюсь я.

— Нет, никогда. У нас с твоим отцом было полное доверие. Я уехала из родного города, потому что любила твоего отца, а не потому что он меня заставлял.

Вздыхаю. И почему я решила, что «быть послушной» — правильное решение, которое избавит от всех проблем?

— Я сама виновата, что позволила ему всё это, — наконец, выдаю я после небольшого молчания.

— Лишь отчасти, — не соглашается со мной мама, и я хмурюсь. — Нельзя винить жертву, а ты, моя дорогая, самая настоящая жертва психологического насилия. Он сделал из тебя удобную девочку, послушную и покорную. Он бы продолжил тебе изменять и всё зашло бы ещё дальше. Так что я рада, что ты вырвалась из этого.

Мама читает целую лекцию, и я слабо улыбаюсь. Как же всё-таки хорошо, когда твоя мама — психолог. И почему я не слушала её раньше?

— Я так сильно хотела любви… Хотела любить и быть любимой, — вздыхаю, потому что это желание живёт со мной с самого детства.

И родительского тепла мне всегда было мало. Я видела, как это было у родителей. Я так хотела это повторить!

— Да, знаю. Учитывая, что ты долгое время была невзаимно влюблена… — вздрагиваю, потому что узнала новые подробности о Данииле, но пока не могу сказать их маме.

Я не была невзаимно влюблена. Я просто считала себя недостаточной для такого парня, как Даниил. Кто вообще вбил мне эту ерунду в голову?

Морщусь. Все мои ровесники повторяли, что я не очень. Ругали меня из-за цвета волос, говорили какая я не такая. Рыжая ворона. Довели до того, что в одиннадцатом классе я перекрасилась в чёрный, лишь бы не выделяться. Мне не понравилось, и следующие два года университета я пыталась принять и полюбить себя, возвращая свой родной цвет.

— Мам, я никогда не любила Ильдара, — мама вскидывает брови от удивления, но молчит, слушает меня. Делаю глоток остывшего чая. — Я любила иллюзию, идею быть любимой. Неважно кем. Я не знаю… такое ощущение, что я навязала себе эти чувства.

— Такое возможно, — соглашается мама. — В любом случае грусть от потери чего-то важного — это нормально. Ильдар всё равно был частью твоей жизни.

Киваю, сделав ещё несколько глотков. Вообще-то, я голодна, ничего не ела после завтрака в квартире у Дани. Но голода не ощущаю.

— Мне грустно, да. Но больше от потраченного впустую времени. Вчера я увидела его с другой, сбежала в бар, напилась, — вижу, как дёргается мамина губа, но она молчит. — Думала, что мне будет невыносимо больно от нашего разрыва, его измены, но нет. Пустота. Мне плевать, я даже рада, что освободилась.

Некоторое время мы молчим.

— Но тебя что-то терзает, — наконец, говорит мама. — Вряд ли ты бы преодолела сто километров только ради того, что ты была права.

Внезапно мой телефон пиликает, и на экране высвечивается сообщение от Даниила. Мой чудо-сосед нашёл меня в соцсети.

Вздыхаю и выпаливаю на одном дыхании, пока не передумала:

— Ты была права. Дважды. У Даниила были чувства ко мне.