23. Алевтина

Прошлое…

В себя прихожу в больнице.

Противный писк приборов и тяжесть во всем теле только подтверждают мое местонахождение, а ужасное самочувствие — догадку. Пытаюсь встать, оглянуться по сторонам, но сил не хватает даже на это. Из меня будто высосали все жизненные силы и оставили крохи.

На жалкое существование.

Еле сдерживая слезы, что скопились в уголках глаз и уже готовы политься рекой, я оглядываюсь по сторонам в поиске телефона. Ни капельки не удивляюсь, когда не нахожу его. В принципе, я вообще ничего из своих вещей не нахожу. Не знаю, может, в больницах так принято, я никогда в них не была и без понятия, какие в них правила выживания.

Внимание привлекает скрип открывающейся двери. Я не жду, что ко мне кто-то придет, вряд ли кто из ребят сейчас на ногах. Поэтому не спешу поворачиваться лицом к нежданному гостю.

Но кто бы мог подумать, что именно в такой ситуации судьба решит сыграть со мной злую шутку.

— Пришла в себя? — окинув меня с ног до головы брезгливым взглядом, мать Антона не торопится подойти ближе. Я понимаю, что для нее я никто и звать меня никак, но проявить сочувствие к пострадавшему можно ведь. — Я так и знала, что тебе все сойдет с рук. Таким, как ты, всегда все сходит с рук.

Вылетевшие слова бьют по больному, царапают. Мне хочется спросить, что случилось с Антоном, в какой палате он находится, но язык словно онемел. Не получается вымолвить ни слова. Я просто лежу, смотрю на нее и понимаю — она ненавидит меня.

Брезгливый взгляд женщины за сорок поднимает во мне шквал ненависти. В какой-то момент я понимаю, что мы никогда не подружимся. Во-первых, невозможно подружиться с человеком, который тебя ненавидит. Во-вторых, у нас просто нет точек соприкосновения.

Ведь даже Антон ее сторонится.

— Я не понимаю вас. Что вы хотите от меня?

Женщина прикусывает пухлые губы, отводит взгляд в сторону и буквально на несколько секунд задумывается. Набираю больше воздуха в легкие, чтобы задать главный вопрос, как поток ее истерики моментально сносит все мои защитные барьеры. Обезоруживает. Уничтожает в прах.

— Его нет! Из-за тебя, дрянь, его больше нет! — Смотрю на нее недоумевающим взглядом и не сразу понимаю, о ком идет речь. Кто она вообще такая, что смеет приходить в мою палату и орать на меня? Немыслимо. Окидываю медицинскую кровать взглядом, где-то тут должна быть кнопка вызова персонала. Я хочу, чтобы эта женщина немедленно покинула мою палату и не ухудшала мое и так плохое самочувствие. — МОЕГО СЫНА БОЛЬШЕ НЕТ!

— Уходите, прошу вас, — отворачиваюсь от нее и жду, когда за ней закроется дверь.

— Дрянь, ты слышишь меня? МОЕГО СЫНА БОЛЬШЕ НЕТ! — слова, пропитанные желчью и ядом, медленно доплывают до сознания, выжигают изнутри и приводят в ужас.

Распахиваю глаза, стискиваю простынь и оборачиваюсь. Перед глазами все расплывается, я проваливаюсь в пропасть.

…Темная мгла окутывает сознание. Дама в темном зовет за собой, и я иду. Подчиняюсь тихому зову, ласковому голосу и следую за дамой в темном в пустоту. Она манит, зазывает сладкими голосом и едва не клятвенно обещает встречу с любимым.

…Черная комната без единого просвета и тихий плачь маленькой девочки в углу. Это я. Голубое платьице с белоснежными рюшами, скошенный набок хвост и разбитые коленки. Это я. Красивый пышный бант с резинки оторвался, когда маленькая девочка, сломя голову, неслась в свою комнату, чтобы успеть спрятаться в шкафу. В самом защищенном месте в доме. Это я. Маленькая и никому не нужная я. Забитая. Пугливая я. И совершенно одинокая.

Я не хочу, чтобы меня кто-то нашел. Сегодня ушел дорогой для меня человек. Моя мама.

…Темная мгла становится плотнее. Она давит. Мне становится нестерпимо больно, я мечусь из угла в угол в поисках выхода, но все безрезультатно. Тьма поглощает, убивает изнутри. Лишает жизненных сил. Я чувствую себя бесхребетной, беспомощной. Никому не нужной. Одной.

Меня затягивает в вакуум: ничего не слышу, ничего не вижу. Мимо меня то и дело проносятся люди с обеспокоенным выражением на лице, только вот мне все равно. Я не верю, что его больше нет. Это не может быть правдой.

В конце концов судьба не может быть такой жестокой, чтобы забирать с собой самых дорогих людей.

Спустя две недели медицинский персонал машет на меня рукой и отправляет в спец. больницу, подлечить нервишки. Только там, оказавшись полностью изолированной от внешнего мира, я прихожу в себя. Мне требуется чуть больше недели, чтобы убедить доктора выписать меня. Осунувшееся лицо, худоба и «умерший» взгляд не шли мне на пользу и стали препятствием для принятия скоропостижного решения. И только ребенок, частичка Антона, заставила доктора сжалиться и отпустить меня.

Новость о том, что я больше никогда в жизни не увижу лукавую улыбку парня, не утону в омуте синих глаз, порой напоминающих глубины океана, лишила меня всех цветов радуги.

Я потеряла вкус к жизни.

Оглянувшись по сторонам, нахожу на прикроватной тумбочке телефон, который мне любезно принес братец. В списке контактов ищу номер человека, на помощь которого уже давно не рассчитываю. И тем менее решаю рискнуть. Ожидаемо. Отец не отвечает на мой звонок. То ли действительно не видит, то ли игнорирует. Я никогда об этом не узнаю. Снова открываю список контактов, нахожу номер, по которому звонила от силы раза два, не больше.

Монотонные гудки наводят на мысль, что и здесь меня ждет провал.

— Слушаю, — расплываюсь в улыбке, осознавая, что сегодня удача явно на моей стороне.

— Добрый день. Есть разговор, — произношу осипшим голосом и представляю картинки своего будущее без прошлого.

Будет сложно, даже очень сложно. Но я справляюсь. Обязательно справляюсь. Опускаю взгляд на все еще плоский живот, кладу руку и расплываюсь в счастливой улыбке. Ради него я справляюсь со всеми тяготами жизни, обещаю себе.

— Не ожидала тебя услышать. Что-то срочное? — хмыкаю на «заботу» мачехи.

Еще одна дурацкая привычка, появившаяся после печальных вестей. Если мне что-то не нравится, что-то идет не по-моему, я начинаю хмыкать, показывая собеседнику все свое недовольство.

— Сомневаюсь, что вам понравится тема, которую я планирую не только поднять, но и в ближайшее время воплотить в жизнь. У меня есть к вам заманчивое предложение, — замолкаю на несколько секунд, даю мачехе время, чтобы принять неизбежное. — Я знаю, что вы копите деньги, чтобы помочь сыну с покупкой автомобиля.

Кто бы мог подумать, что пьяный братец совершенно не умеет держать язык за зубами. Однажды он вернулся с очередной попойки, кажется, были проводы друга, и не сдержался. Именно это и стало моим козырем в войне за собственность.

— Ты на эти деньги можешь не рассчитывать, они тебе никогда не достанутся! Ты погляди, что она удумала? Ты ни копейки в дом не принесла, чтобы требовать что-то взамен.

Прикрываю глаза, прикусываю губы. Сложно держать себя в руках, но если еще и я сорвусь, то между нами точно не выйдет конструктивного разговора. Ну, или хотя бы чего-то более-менее на него похожего.

— Вы, конечно, правы. Деньги ваши, но их вполне хватит на первоначальный взнос, чтобы вы купили квартиру для себя. Дело в том, что квартира, в которой вы сейчас проживаете, по закону принадлежит мне. Я единственная, кому она принадлежит. Отец вам не говорил? — за долгое время из меня впервые вырывается смешок. — Я собираюсь ее продать, поэтому у вас есть месяц на поиски нового жилья. — делаю ударение на слове «моей» и улыбаюсь, ожидая негативного всплеска эмоций.

— Да как ты смеешься, шавка? Еще указывать мне будешь? Домой можешь не возвращаться!

Ох, как же долго до людей порой доходит истина.

— Я не планирую возвращаться в квартиру, где ничего хорошего для меня не было. Вы меня больше не увидите, можете в это поверить. И да, все документы на квартиру у меня, так что не думайте меня обмануть. Ничего у вас не выйдет!

— Не смей! Ты не можешь вышвырнуть нас на улицу, будто мы тебе чужие люди. Мы растили тебя, одевали и кормили! — она продолжает кричать, приводить бессмысленные доводы, только вот мне уже все равно.

После слов мамы Антона мне безразлично все, что окружает меня в этой жизни. Я пуста, из меня словно высосали все жизненные силы и бросили на произвол судьбы.

Ничего не хочется делать.

— Есть другой вариант, — снова замолкаю, давая осмыслить сказанное. — Вы переводите всю сумму, что накопили на машину для своего сына, плюс еще триста тысяч сверху.

Круговыми движениями глажу живот и представляю жизнь в деревне. Собственный дом, круглый год свежий воздух. Что может быть лучше? Уверена, что бабушка нас примет и поможет, а мы поможем ей. Она давно хотела баню, вот эти триста тысяч на нее и уйдут. Остальные деньги пойдут на малыша.

— Ненавижу тебя, дрянь!

Отстраняю от уха телефон, кладу его на подоконник и любезно предоставляю мачехе время высказать в мой адрес все, что у нее накопилось за столько лет. Семь минут. Семь минут она орала о том, какая я плохая и не ценю семью.

— Это так взаимно. Ну, так как вы решили поступить? — беру себя в руки и продолжаю разговор. Не стоит забывать, что мне нельзя нервничать.

Доктор клятвенно обещал молчать о моем интересном положении после моей истерики. Однажды на приеме я не выдержала, расплакалась и рассказала все с самого начала. С того дня, как не стало мамы и отца словно подменили. Доктор дал обещание молчать. И я верю, что он его сдержит.

Никто никогда не узнает про моего малыша.

— Я хочу видеть бумаги!

Рассматриваю отросшие ногти и недовольно цокаю, когда в голову приходит очередная дурацкая идея — постричь их. За время, проведенное в больнице, они отрасли и начали напоминать когти пантеры.

Я никогда не любила длинные ногти, они всегда меня раздражали, а сейчас особенно. Хотя… может, дело вовсе и не в них?

— Не вопрос, сейчас вышлю фото, — быстро фотографирую нужные документы и высылаю.

Благо заранее подстраховалась и приготовила нужные. Мне здорово повезло, что я постоянно таскаю их с собой в рюкзаке под подкладкой. Были бы они в квартире Антона, сомневаюсь, что в ближайшее время смогла бы их забрать. Его мать меня ненавидит и вряд ли бы пустила, а с отцом я так и не успела познакомиться.

— А ты не так проста, как кажешься, — мачеха недовольно цокает. — Продолжай.

— Вы правы. Я давно уже не та маленькая девочка, которая боялась слово сказать поперек. Я выросла! — даю понять, что шутить со мной теперь не стоит. — Кстати, когда отец решит поскандалить, напомните ему, что еще три года назад я предупреждала его насчет квартиры. У него было два года, чтобы накопить для меня первоначальный взнос. И да, сделайте так, чтобы я исчезла из вашей жизни и жизни тех, кто решит меня когда-нибудь найти.

Знаю, что идея исчезнуть из города, раствориться, словно меня и вовсе не было, звучит крайне абсурдно, но я правда не хочу, чтобы о обо мне кто-то знал. Я просто не смогу жить в мире, где каждая улочка напоминает о нем. Про ребят я даже думать не хочу. Слишком больно. Да и не знаю я, жив ли кто-то. Мне ничего не говорят. Ощущения, словно отрезали от мира.

— Ты сумасшедшая? Как я это сделаю?

Пропускаю мимо ушей очередную тираду, полную гнева и желчи. Взгляд натыкается на блокнот. Темно-зеленый, с черной закладкой. На ней белой нитью выбито «Black Raven». Блокнот со стихами.

Моя тетрадь осталась у него, а его… здесь. Со мной.

Словно прощальный подарок с небес.

— Не забывайте, что документы на квартиру все еще у меня и живете вы в ней на птичьих правах. Не поможете мне — вылетите из квартиры. А сейчас я предлагаю вам замечательную сделку — вы отдаете ту сумму, что накопили на машину, и триста тысяч сверху. Уверена, что кредит на такую сумму вам одобрят, и я спокойно уеду. Заметьте, что я прошу сумму в два раза меньше первоначального взноса.

— Ты оставишь нам квартиру? — звучит недоверие в голосе мачехи.

— Да.

— Хорошо. Я все сделаю, как ты просишь.

В больнице провожу еще несколько дней и, собрав сумку с вещами, которые мне заранее принес сводный братец, покидаю и больницу, и город. Больше меня здесь ничего не держит. Только университет, но я планирую перевестись на заочную форму обучения, подав заявление в электронном формате.