25. Демьян

ДЕМЬЯН

‒ Что это значит?

Поворачиваю голову на голос. Астахова стоит между стеллажами, сжимая кулаки и гневно глядя на меня снизу вверх. Из-за ее спины трусливо выглядывает тощий парень с кудрявой головой, который побежал за ней сразу, как только увидел нашу внушительную процессию. Сзади ‒ хмурая толстая тетка, похожая на перезревшую репу. А еще дальше ‒ старый охранник с таким хилым телом, что с ним может справиться и ребенок.

Просто цирк уродов. И она тут среди них королева.

‒ Поступила жалоба, ‒ я разворачиваюсь к ним всем корпусом. Кудрявый скелет опасливо прячется глубже.

‒ Жалоба? ‒ глаза Астаховой сужаются. ‒ От кого?

‒ От посетителей. Что ваше помещение не соответствуем пожарным нормам.

‒ У нас, ‒ она щурится, ‒ все соответствует нормам. Есть камеры видеонаблюдения, датчики и «тревожная кнопка». Есть система пожарной сигнализации и пожаротушения. В наличии план эвакуации с порядком действий, схемой помещения и номерами телефонов. Два месяца назад мы прошли проверку ‒ у нас нет замечаний.

Она говорит твердо, уверенно, высокомерно. Совсем, блядь, не так, как с Лексом. И я ухмыляюсь:

‒ Ай-ай-ай… Замечания есть. Что там, Григорий?

‒ Из-за преграды ширина прохода между торговыми рядами, ‒ отвечает тот, ‒ на пути к эвакуационным выходам составляет менее двух метров. Это уже нарушение.

Глаза Астаховой расширяются:

‒ Из-за «преграды»?! Там же просто паллет! Продуктовый паллет!

‒ Тогда почему, ‒ я улыбаюсь, ‒ он стоит на пути движения к пожарному выходу?

‒ Очевидно же, чтобы разгрузить продукты! ‒ восклицает кудрявый.

Перевожу на него взгляд. Он бледнеет и сглатывает так, что слышно даже мне. А потом… Этот урод цепляется сзади за ее руку.

За руку Астаховой, блядь!

‒ Леня прав, ‒ говорит Астахова. Она снова говорит медленно, как маленькому, и внутри меня вновь мгновенно зарождается та самая волна, что накрывает глаза кровавой пеленой. ‒ Мы подвозим продуктовые паллеты ближе к стеллажам для разгрузки товара. Они не стоят там все время: только на момент выкладки.

Она объясняет это мне, как ребенку, и я стискиваю кулаки, возвращая себе самоконтроль. Я не могу начать тут все крошить. Не могу все испортить.

Но могу потащить ее за собой вниз.

Улыбаюсь. Вытаскиваю из кармана зажигалку. Щелк ‒ и на ее кончике вспыхивает маленький задорный огонек. Не сводя глаз с Астаховой, я подношу зажигалку к пачке хлопьев.

Картонной пачке хлопьев.

‒ Если сейчас, ‒ произношу я медленно, ‒ здесь вдруг вспыхнет пожар, эти паллеты перекроют выход к пожарному выходу. И тогда кто-то… ‒ я наклоняюсь к Астаховой, ‒ может умереть.

Она задерживает дыхание. Ее зрачки расширяются, я вижу в них свое отражение. И почему-то мне это нравится. Видеть, что ее лицо принадлежит мне.

‒ Мы уберем паллеты, ‒ произносит она и бросает опасливый взгляд на мою руку, в которой все еще зажата зажигалка, ‒ и больше не будем ставить их у стеллажей.

Испытываю сожаление. Мне не нравится, что она сдалась так быстро. Обычно она сопротивляется гораздо, гораздо больше. Я переборщил с зажигалкой?

Мне не стоило угрожать ее магазину пожаром?

‒ Хорошо, ‒ я отступаю, ‒ но завтра тут снова будет полная проверка. Я хочу убедиться, что у вашего магазина нет никаких шансов спалить мой центр. На выход.

Мы покидаем магазин. Навстречу мне уже бежит Корнилов:

‒ Что произошло?

‒ Проверка жалобы покупателя, ‒ отвечаю я и бросаю остальным, ‒ свободны.

‒ Проверка жалобы покупателя? ‒ переспрашивает Корнилов. Этот, в отличие от других, лепится ко мне банным листом и прется следом, не собираясь отлипать. ‒ Почему вы сами реагируете на жалобы покупателей? Это вообще не в вашей компетенции!

Еще одна маленькая назойливая вошь. Мне казалось, я ясно продемонстрировал ему его место, но этот мелкий упертый баран на следующий день будто забывает то, что было в предыдущий. В отличие от него, другие мои заместители более… понятливые.

Им всем хватило только одной демонстрации.

‒ Мне сказали, ‒ продолжает Корнилов, ‒ что вы проверяли пожарную безопасность в продуктовом магазине. Это вообще не ваша сфера ответственности, вы не имеете…

Задрал. Резко развернувшись, я делаю шаг вперед, толкаю Корнилова к стене и локтем давлю на горло:

‒ Послушай меня, урод. Еще раз попробуешь сунуться туда, куда тебя не просят ‒ и вылетишь отсюда с волчьим билетом, ты меня понял?

Он пыхтит. Его лицо наливается привычной кирпичной краской. Думаю, в этот момент больше всего на свете он хочет врезать мне по лицу ‒ но его останавливает любовь к дочери.

‒ Я понял, ‒ хрипит он, ‒ больше не буду.

Я презрительно толкаю его в стену и уходу в «приват». Хочу взглянуть на лицо Астаховой. Хочу убедиться, что я все еще занимаю ее мысли. Хочу убедиться, что тот тощий больше не касается ее руки.

Потому что она ‒ моя. И я не хочу ее ни с кем делить.