3. Валерия

ВАЛЕРИЯ

Поворачиваю голову на голос.

Парень. Скорее даже, молодой мужчина. Высокий, широкоплечий, с наглым, но харизматичным лицом. Кажется знакомым, но я никогда не водила знакомств с подобными персонажами. Однако ощущение того, что мы уже когда-то виделись, не отпускает. Окидываю его лицо более внимательным взглядом ‒ и сталкиваюсь с ним глазами. Они у него… пугающие. Насыщенно-зеленые, в обрамлении темных пушистых ресниц, с чуть поднятыми наверх внешними уголками ‒ и какие-то бешеные, будто прямо сейчас он на взводе. Голос кажется веселым, но это ощущение обманчиво: интуиция шепчет, что этот парень в данный момент очень, очень зол.

Неужели из-за конфликта?

‒ Твоя коллега, ‒ говорит парень, и я глупо хлопаю ресницами, когда понимаю, что, во-первых, он обращается ко мне, человеку старше его, на «ты», а во-вторых, он открыто игнорирует самих участников скандала, отчего-то выговаривая именно мне, ‒ только что оскорбила мою младшую сестру.

Стискиваю зубы. Сегодня воистину отвратительный день. Сначала Карина на сорок минут заняла ванну с утра, из-за чего у меня оставалось буквально пять минут на душ; затем на работе возникла проблема со старой кассой; потом подростки разбили банку оливкового масла и мне пришлось отмывать его с кафеля; а теперь, вместо законного обеденного перерыва я разрешаю очередной конфликт Карины.

И остаюсь виноватой.

Меня тоже охватывает злость. Я не понимаю, почему крайняя ‒ я. Я ведь не участвовала в разборке. Я не обижала его сестру. Не держала ее за рукав, не давая уйти. Не обзывала ее. Наоборот, пришла, чтобы уладить конфликт: принесла свои извинения, просила извиниться Карину. Любой нормальный человек понял бы, что я миротворец ‒ так какого черта этот пацан обвиняет меня?

‒ Да, ‒ я говорю с ним медленно, как с маленьким ребенком. Ведь если он не понял такой очевидной вещи, значит, нужно донести ему это доходчиво, ‒ моя коллега действительно так поступила. Но она сожалеет. И я еще раз прошу прощения от ее имени.

Вроде я объясняю ему простым языком ‒ медленно и простыми словами. Но эффект прямо противоположный. Будто моя речь окончательно выводит парня из себя. Его зрачки расширяются, в глазах появляется какой-то нездоровый блеск. Кажется, он псих. Надо поскорее это…

‒ Какого, ‒ произносит он, делая шаг ко мне. Я в ступоре от такого внезапного сокращения расстояния и от того, какой он, оказывается высокий и большой, ‒ хрена я должен принимать твои извинения от ее имени?

Опасно. Он действительно ненормальный. Сейчас, вблизи, я вижу это особенно четко. У него напряжены желваки, на губах ‒ вызывающая беспокойство улыбка, а в глазных яблоках ‒ красные капилляры. Он накрывает меня сверху, нависает надо мной, как зонт, склонив голову вниз, но если зонт укрывает от непогоды и дарит ощущение безопасности, то тут ею и не пахнет.

Чувствую себя как уж на раскаленной сковородке. Очевидно же, что он псих. С таким лучше не связываться. Никакие доводы рассудка тут не помогут. Моя злость отступает, благоразумие берет верх. Я осторожно делаю шаг назад, вновь увеличивая расстояние между нами ‒ псих при этом не сводит с меня своих глаз ‒ и нейтрально произношу:

‒ Мы вместе работаем и мы дружим. Именно поэтому я извиняюсь за нее.

Я поворачиваюсь к подростку:

‒ Прости, она сделала это не со зла. Ей действительно очень жаль. Надеюсь, ты не в обиде.

Подросток бросает на Карину недовольный взгляд:

‒ А почему она сама не извинится?

‒ Вот именно, ‒ поддакивает еще один парень из компании, ‒ поругались эти двое, ‒ он кивает на Карину и подростка, ‒ а сцепились именно вы.

Поджимаю губы.

‒ Карина, ‒ перевожу взгляд на соседку, ‒ пожалуйста. Пожалуйста. Извинись.

Карина кривит губы. Мысленно умоляю ее, наконец, перестать выделываться и произнести это чертово слово. Наверное, до нее все же доходит, что от нас так просто не отстанут, поэтому она неохотно произносит:

‒ Прости.

Наконец-то. Тихо выдыхаю. Чувствую себя, как выжатый лимон. Все позади. До конца обеденного перерыва еще пятнадцать минут. Можно вернуться в магазин и успеть перекусить булочкой и чаем. Не ахти что, но раз на полноценный обед времени уже не осталось…

‒ Всего хорошего, ‒ я запоздало понимаю, что мысленно уже разошлась с компанией, поэтому прощаюсь и тяну за собой Карину, но тут…

‒ А кто сказал, ‒ произносит все тот же нахальный голос, ‒ что мы приняли ваше извинение?

Волосы на моей голове встают дыбом. Мне хочется повернуться и покрыть парня трехэтажным матом, но я напоминаю себе, что он псих, а с психами связываться ‒ гиблое дело. Но что делать с ним теперь?

Перед тем, как повернуться к компании, я возвращаю на лицо нейтральное выражение:

‒ Ваша сестра хотела, чтобы Карина извинилась сама. Карина извинилась. Конфликт исчерпан.

Парень улыбается. Еще шире. Как самый настоящий маньяк.

‒ Кира, ‒ говорит он, ‒ сделает так, как скажу я. А я не принимаю ваше извинение.

Я замираю. И что теперь делать? За всю свою рабочую практику, да и за всю свою жизнь, я никогда не сталкивалась с подобной ситуацией.

Подросток бросает на психа быстрый взгляд:

‒ Ну их уже нахрен. Пусть идут.

Сжимаю кулаки. Что брат, что девчонка, оба из одного теста: унижают, даже не задумываясь. Предостерегающе перехватываю Карину за руку, чтобы не вздумала огрызаться или, не дай боже, снова не влезла в перепалку. Да, это отвратительно. Да, бесит. Но лучше проглотить и забыть, как страшный сон, чем вновь нарываться на конфликт, который, несомненно, скажется на работе. Мне нельзя упускать это место. Тут тяжело, но тут стабильная зарплата, дешевое жилье поблизости, и перспективы роста до директора магазина. Мне ни в коем случае нельзя оплошать.

‒ Хорошо, ‒ внезапно говорит псих. Я теряюсь. Неужели он все же нас отпустит? ‒ Увидимся позже. И тогда вы извинитесь, как следует. Пойдем.

Они уходят. Молча смотрю им вслед. И даже почти не вздрагиваю, когда псих поворачивает голову, находит меня взглядом, и усмехается так, что у меня тревожно ноет под ложечкой.