60. Лера

Дико.

Моя мать прилюдно меня унизила. Выставила меня последней стервой и чуть ли не монстром, покалечившим родную сестру. Демьян меня спас. Сделал то, что за двенадцать лет не смогла я ‒ дал матери отпор и поставил ее на место. А еще пригрозил. Увел подальше от этого цирка и обнимал, пока я по капельке приходила в себя. А теперь я сижу на его коленях, прижимаясь к его груди.

И… не чувствую отторжения.

Наоборот. Странно защищенной. Будто его руки ‒ крепость, а я ‒ под охраной. Еще никто и никогда не вступался за меня так яро, как он. Полина ‒ единственная, кто любит меня безусловно, просто за один только факт моего существования. Но она моя сестра, моя родная плоть и кровь.

Даже перед Алексом я отчитывалась за то, что было в прошлом.

А Демьян просто принял меня. Ничего не спрашивая и не уточняя, не выясняя, кто прав и кто виноват. Просто сразу и безоговорочно занял мою сторону. И под моими ногами как будто сразу появилась твердая опора: жесткая, плотная, стальная ‒ и несгибаемая.

Этот миг… Самый сумасшедший в моей жизни. Но я не хочу его прерывать.

‒ Думаю, ‒ я задумчиво выглядываю в окно, ведущее в атриум, ‒ мне пора искать новую работу.

‒ Почему?

‒ Я оказалась вовлечена в скандал. Его даже на камеры снимали. Для руководства нашей сети это позор, никто не будет держать подобного директора у себя. Пора собирать вещи.

‒ Об этом можешь не волноваться, ‒ раздается над головой мягкий голос, ‒ я обо всем позабочусь. И о записях, и о камерах, и о твоей должности, и… о твоей матери.

И у него такой голос, что я ему верю.

‒ Что ты собираешься делать, ‒ спрашиваю я, ‒ с мамой?

‒ А что бы ты хотела, чтобы я сделал?

Я задумываюсь:

‒ Я не хочу, чтобы ей причиняли вред. Все-таки, она моя мать.

‒ Биологическая.

‒ И все же. Как-никак, она не дала помереть мне с голоду и не сдала в приют. Я не хочу, чтобы ей причиняли боль. Я просто... не хочу ее больше видеть. Никогда. Вот и все.

‒ Можешь больше об этом не волноваться: я это устрою. Ты никогда ее больше не увидишь. Ни ее целиком, ни даже кончика ее змеиного жала.

Я привстаю и требовательно смотрю в его лицо. Демьян, сдаваясь, добавляет:

‒ Мирным. Мирным путем. Я помню. Никакого вреда, боли и членовредительства.

Я киваю. Пора бы уже идти на рабочее место. Скандал-не скандал, но я должна быть на работе и не имею права пренебрегать своими обязанностями. Но при одной мысли о том, что придется возвращаться в то место и встречаться глазами с Леней, Катериной и остальными работниками… После того, что устроила мать, они все наверняка будут считать меня монстром.

И я снова потеряю людей, которых уже начала считать близкими.

Что ж, сколько бы я не оттягивала возвращение, это ничего не изменит.

‒ Я пойду, ‒ тихо говорю я.

Тело Демьяна напрягается. Он и без того ни черта не мягкий ‒ а тут его и вовсе стал каменным. Ожидаю, что он сейчас начнет меня отговаривать. Или удерживать. Может быть, даже силой. Но вместо этого…

Он просто размыкает объятия.

Неохотно, через силу, явно заставляя себя, ‒ но размыкает.

‒ И что, ‒ с вызовом говорю я. Мне отчего-то хочется его взбесить, ‒ даже не попытаешься меня остановить?

‒ Остановить тебя? ‒ хрипло смеется он. ‒ Пусть я и псих, но не настолько, чтобы пытаться тебя останавливать.

‒ Почему? ‒ требовательно спрашиваю я.

Потому что Алекс определенно попытался бы меня остановить. Уговорами, напором, возможно давлением, ‒ но попытался бы, оправдываясь тем, что хочет меня защитить.

‒ Потому что ты сильная, ‒ спокойно отвечает Демьян, ‒ самая сильная злюка из всех, кого я знаю. И убегать от чего-то не в твоем характере. И потом: попробую тебя остановить ‒ ты же просто мне вмажешь.

Несмотря на абсурдность фразы, я фыркаю. Глупец. Но после его слов мне полегчало. Да, он прав. Я сильная. Я уже пережила этот позор благодаря ‒ или вопреки? ‒ моей матери, так что мне теперь стоит всего лишь встретить его последствия?

Я встаю с колен Демьяна, поправляю одежду, приглаживаю волосы. Демьян молча смотрит на меня снизу вверх, его глаза блестят в полумраке комнаты.

‒ Я люблю тебя, ‒ внезапно говорит он.

‒ Псих! ‒ шиплю я.

Его признание застает меня врасплох. Мне казалось, что я разучилась краснеть, но сейчас мое лицо пылает. Мои движения становятся резкими и угловатыми.

‒ Просто хотел, ‒ он склоняет голову чуть набок и насмешливо улыбается, ‒ чтобы ты знала.

‒ А ты меня бесишь, ‒ говорю я, отворачиваясь и шагая к двери, ‒ чтоб ты знал!

‒ Я подвезу тебя после работы! ‒ доносится мне в спину.

Я ухожу, не оборачиваясь и ничего не отвечая. Моего запала раздражения и смущения хватает, чтобы пересечь «Семейный» поперек, но перед входом в "Медальку" меня охватывает неуверенность. На несколько мгновения я застываю, делаю глубокий вдох, расправляю плечи ‒ и решительно вхожу.

И тут же сталкиваюсь с Леней. Я неуклюже замираю на месте. Он видел мою маму, слышал все, что она сказала. Теперь он знает обо мне правду ‒ и как будет относиться ко мне теперь? Нет, я вовсе не нуждаюсь в его дружбе ‒ друзьями нас и с натяжкой не назовешь ‒ но мне была приятна атмосфера в коллективе и их отношение ко мне. Все было очень теплым, бесхитростным и открытым.

Но каким будет теперь? Будут ли они меня презирать?

‒ Наконец-то! ‒ восклицает Леня, заметив меня.

Он бросает коробку с соками прямо на пол ‒ директор во мне вскидывается, но я заставляю его замолчать ‒ и бежит ко мне через несколько проходов:

‒ Ты как, босс?!

А потом… заключает меня в объятия. Вторые объятия за день.

‒ Задушишь ведь ее! ‒ раздается голос Катерины.

Она тоже выходит из-за стеллажа и сочувственно жмет мое плечо:

‒ Как ты, девочка?

Леня отстраняется. Я растерянно смотрю на них обоих:

‒ В норме…

‒ Ух! ‒ восклицает Леня, и я чуть вздрагиваю. ‒ Надрать бы этой мадаме ее парик! Ты прикинь, че удумала: притащилась к дочери на работу и устроила тут скандал! Знаешь, как мне хотелось ей пенделя отвесить?!

‒ Ты и отвесил, ‒ флегматично говорит Катерина.

Я потрясенно распахиваю глаза и шокированно гляжу на Леню.

‒ Самую малость, ‒ сконфуженно трет он кудри, ‒ и сразу спрятался, она даже не поняла, откуда пинок прилетел.

У меня откровенно отвисает челюсть.

‒ Да не переживай ты! ‒ пугается Леня. ‒ Говорю же, она меня не видела, так что никакой судебки не будет!

Ох-х, какой же он все-таки… занятный.

‒ Разве вы, ‒ тихо спрашиваю я, ‒ теперь меня не презираете?

– Милая, ‒ говорит Катерина, ‒ я ‒ мать. У меня четверо детей. У них у каждого шило в заднице. Но, как бы они меня не бесили, я никогда не сделаю того, что сделала та дрянь. Если уж дошло до такого, как сегодня, я даже представить не могу, через что тебе пришлось с ней пройти до этого. Уверена, вся эта хрень, которую она тут наговорила, просто высосана из пальца. Не переживай.

Я прикусываю губу ‒ и тихо говорю:

‒ Я не забрала свою младшую сестру из детского сада, и она пошла домой сама. Когда Поля переходила дорогу, ее сбил пьяный лихач. Мы очень долго лечили ее в разных центрах, но хромота так и осталась.

‒ Господи! ‒ округляет глаза Катерина. ‒ И твоя мать обвиняла в аварии тебя?! Вот же сука драная!

‒ Погоди, ‒ хмурится Леня, ‒ а почему сестренку из сада ты забирала? Эта дрянь на работе была?

‒ На свидании. В кафе. Я потому и не забрала Полю из сада: разозлилась, что пока я с ней, мама бегает по свиданиям.

Катерина ругается. Матерно. Даже Леня добавляет пару ласковых. А потом Катерина меня обнимает:

‒ В этом нет твоей вины. Думается мне, старая грымза специально валила все на тебя ‒ а ты и попалась. И тянула это ярмо на себе всю жизнь. А когда взбрыкнула, она и примчалась сюда быстрее ветра, чтобы снова накинуть на тебя ярмо. Убить ее за это мало.

Я чувствую облегчение. Каждое слово как бальзам на душу. Мама действительно взвалила на меня всю вину ‒ и я безропотно принимала это всю жизнь, думая, что виновата одна. Но теперь, слушая других, я, наконец, прозреваю ‒ и мне будто становится легче дышать.

Будто чья-то когтистая ледяная ладонь, держащая мою грудь в железной хватке, начала разжиматься.

‒ Спасибо, ‒ тихо говорю я и смаргиваю слезы благодарности, ‒ вы понятия не имеете, как много значили для меня эти слова!

В тот момент я еще не знала, что именно с этого дня и начался мой путь к исцелению.