Глава 23. Герман

Ужин тянулся бесконечно. Идиотские разговоры, смех. Дед наслаждался. Гостей он не любил, зато очень любил пускать пыль в глаза. Есть у него такая слабость. Дорогой фарфор, крошечные порции, каждая из которых сама по себе произведение искусства. Повара у деда два: один — штатный, другой — запасной. И оба не ударили в грязь лицом. Если бы не мама, которая сверлила меня взглядом, не забывая, впрочем, улыбаться, и не Мари, которая разглядывала Лиду с хищным интересом, я бы расслабился. А так бдил.

— Мне жалко это есть, — шепнула сидящая рядом Лида. — Смотри, как красиво.

Она задумчиво рассматривала свою тарелку. В ней мясо, свернутое в рулет: тончайшие пластинки мяса чередуются с вкраплениями специй, прорезан тонко, на нем полупрозрачные красные ягоды, обязательная лужица соуса, веточка зелени. Островок пищи на белоснежной глади фарфора. Пригляделся — и правда красиво. Но это еда, её есть надо, а не созерцать.

— Брось, — посоветовал я. — Ещё сделают.

Она вздохнула и отрезала крошечный ломтик. Ничего, приедем домой, пиццы закажу. А ещё лучше, зайду на кухню и попрошу, чтобы с собой упаковали. И чтобы не красиво, а много.

Многие гости уже были изрядно пьяны, смех звучал все громче, визжали отодвигаемые стулья. Я подумал, что сейчас и Кириллу можно спускаться — сойдёт за своего. Даже у деда глаза блестели, а пил он всегда умеренно. Мне хотелось домой.

— Я по Соньке соскучилась.

Значит, самое время откланяться. Повод прекрасный — ребёнок. А няня, заботами деда, молодой семье не по карману. Я поискал его глазами — он беседовал с такими же престарелыми миллионерами, как и он сам. Подошёл, тронул его за локоть. Тот обернулся.

— Дед, мы поедем. Малышку уже спать укладывать нужно.

— Но мы же только и успели, что поесть, — огорчился он. Но развел руками, соглашаясь. Слава богу.

Я пошёл на кухню, а оттуда уже с бумажным пакетом, в котором контейнеры для Лидки. Дома откормлю, здесь ей явно кусок в горло не лез. По дороге меня то и дело окликали. Оказывается, моё внезапное исчезновение многих заинтересовало. А так же условия деда. О них я распространяться не стал — ничего сор из избы выносить.

Лиду я оставил возле деда — там её точно мама не тронет. Но она искала меня.

— Герман, ты делаешь это назло?

— Что? Отказываюсь менять жену? Мама, мы же не в сериале по первому каналу. В жизни так не бывает. Сколько дней ты уже в России? Ты забыла, что тебе не подходит наш климат?

Она нахмурилась, видимо подсчитывая дни. Я улыбнулся.

— Не хмурься. Морщины вылезут.

Мама ойкнула, смешно округлив рот. Бросилась к зеркалу. А вдруг уже появились? Я же ретировался. Нашёл Лиду, уволок её, не прощаясь ни с кем. Тихо, молча. Пока снова не полезли с идиотскими разговорами. Забрал у Надежды Павловны Соньку, скоренько засунул её, вместе со всеми воланами платья в комбинезон. Сонька насупилась, нисколько не думая о морщинах, а потом раскричалась. Устала. Ничего, в машине уснет.

— Пошли-пошли, — поторопил я Лиду.

— Мы что, убегаем? — удивилась она.

— Неправда.

И закрыл от мамы своей спиной. Та снова хмурилась — видимо, дело и правда серьёзное. В пустой гостиной широкие двустворчатые двери раскрыты нараспашку, у камина, любуясь огнём, стояла Мари. Курила. Обернулась сразу же, словно почувствовав, что я пройду мимо. Увидела Соньку в моих руках, улыбнулась. Я разозлился. Но Лида положила мне руку на локоть, увлекла вперёд.

— Эта девушка смотрит на меня весь вечер, — пожаловалась она.

— Завидует, наверняка, что я такой красивый у тебя есть, а у неё не имеется.

Лида фыркнула. Нырнула в тёплый салон машины, до которой мы уже успели добраться. Я почувствовал, как устал. Вот ничего не делал: съездил до деда, вкусно покушать — а словно вагоны разгружал. Правда, каково разгружать вагоны, я, слава богу, не знал.

Сонька, взбудораженная вечером и незнакомыми людьми, спать отказалась наотрез. Все дорогу кричала, грозя сорвать голос. Лидка перелезла к ней на заднее сиденье и пыталась утихомирить, а к концу поездки уже сама была готова разрыдаться. В придачу к этому мы попали в пробку, которая тянулась на несколько километров, несмотря на достаточно позднее время.

— У тебя права есть? — спросил я.

— Есть.

— Лезь за руль.

Лидка посмотрела растерянно, но за руль полезла. Я вышел из машины — благо в пробке она стояла намертво — накинул пальто, застегнул на Соньке комбинезон и вытащил её на улицу. Лида ехала потихоньку в машине, я шагал по тротуару. Ноги промокли через несколько минут. Под ногами слякоть, когда-то совсем недавно бывшая снегом. Зато Сонька унялась на свежем воздухе. Её нисколько не заботило, что в машине теплее и снег не идёт. Она плакала сначала тише, затем вовсе перешла на прерывистые, полные горечи всхлипы.

Лида иногда отрывалась вперёд вместе с потоком машин. Потом пробка стопорилась и мы её догоняли. Минут через двадцать Соня, укачанная размеренным шагом, уснула. Ещё через десять я решился сесть в машину. За руль не хотелось, но я вовремя вспомнил, что поил Лиду вином, а это не есть хорошо. Затор, который грозился растянуться ещё на пару часов, рассосался.

Домой мы ребёнка несли, словно самый бесценный подарок. Хотя, возможно, так оно и есть. Даже говорили шёпотом. Сатана, ждавший нас на лестничной площадке и наверняка сердитый, собрался было орать, даже хвост трубой распушил.

— Ш-ш, Соня спит, — продемонстрировал я ему спящего ребёнка.

Сатана смилостивился и орать не стал. Я сразу уложил Соню в кроватку. Даже раздевать не стал — вдруг проснется? — просто стянул шапочку и расстегнул комбинезон, чтобы не упарилась.

Туфли, платье и пальто валялись в коридоре. Я поднял, расставил по местам, а платье повесил просто с пальто рядышком. Открыл бутылку вина, подумав, что заслужил. Выпил бокал. В квартире тихо. Только Сатана лакает из миски, да вода в ванной шумит. Какого черта, кстати, я время теряю?

Разбросал одежду по коридору, как и Лида недавно. До двери ванной добрался нагишом. И сейчас только про задвижку вспомнил, которая изуродовала вполне себе приличную дверь. А вдруг закрылась? Тогда выбью. Точно.

Но дверь послушно, даже не скрипнув, открылась. Лидкин силуэт смутно виднелся через полиэтиленовую шторку. Удивительно, но даже на размытую тень, в которой изгибы фигуры не угадывались, у меня встало. Тянуть я не стал, отдёрнул штору. Вода брызнула на пол — все равно. Затопим, так деньги ещё есть. По крайней мере, должны быть.

Я смотрел на Лиду. Вот так, при ярком свете, я видел её наготу впервые. И даже в горле пересохло. Она нравилась мне вся. От тонких лодыжек и пальчиков но ногах, до ушей. Красиво выражаться я не горазд, скажем так — Лида нравилась мне вся целиком. Она же, глупая, руками прикрылась. А вода лупила по коже, стекает по груди, по животу, и все равно ей, прикрыта Лида или нет. А меня вот это волнует. Я даже в ванную не шагаю — хочу со стороны посмотреть. Отрываю её упрямые руки.

— Я некрасивая, — говорит Лида.

— Вот дурочка, — я сердился бы по-настоящему, только некогда. — Ты — идеальная.

Тянусь к ней и чуть прикусываю сосок. Не сильно, но он съеживается у меня во рту. Это мне тоже нравится. Я, наконец, шагаю в  ванную, прижимаю Лидку себе спиной. Заставляю встать на мои ступни, чтоб была повыше. Мой возбуждённый член прижимается к её ягодицам. Её грудь — в моих руках. Это тоже идеально.

Заставляю её нагнуться вперёд. Провожу пальцем по позвонкам, как давно хотелось. Лида прогибается, стонет, подается назад, прижимаясь ягодицами ещё сильнее. Она хочет того же, что и я. И я вхожу внутрь. Глубоко, неторопливо. Скольжу. Вперёд, назад. Хочу сдерживаться, но не выходит. Да и как себя контролировать, если Лида вся такая вкусная?

Но ванна, неудобная советская ванна коварна — норовит выскользнуть из-под ног. Я набираю темп, и вдруг пугаюсь того, что просто не удержу равновесие, и всем телом упаду на Лиду. А там уже не до оргазмов, как бы скорую вызывать не пришлось.

Поэтому покидаю горячую и тугую Лиду, она стонет, похоже, даже не заметила неудобств. Выключаю воду, несу жену в постель. А там уже пробую её на вкус — вчера не успел. Лида кричит. Я зажимаю её рот ладонью, она кусает. Злюка.

А потом снова внутрь, тело к телу, и ноги её на моей спине. Дикие гонки. Когда все заканчивается, я поднимаю взгляд и вижу кота. Он сидит на самом уголке постели, справедливо опасаясь того, что мы нечаянно его зашибем. В его взгляде терпение, которое грозит истощиться, и самая толика брезгливости. Я утыкаюсь лицом в плечо Лиды и трясусь в смехе. Моя жизнь превратилась в дурдом. А самое странное, что мне это нравится.

Утро вышло привычно хлопотным. Идти вроде как никуда не нужно, на улице ещё темно, а Сонька проснулась, и Сатана проснулся. Голая Лидка заворочалась.

— Твоя очередь, — сказал я, натянув одеяло на голову.

Я лелеял надежду на утренний секс, но, похоже, ей не суждено сбыться. Если только исхитриться и проснуться раньше монстриков. Лида встала, запустив под одеяло прохладу. Я, вздохнув, встал тоже. Отчего-то стыдно было лежать и делать вид, что сплю. Вскоре засвистел чайник, наевшаяся Сонька лепетала что-то на своём языке. Я вновь приободрился и стал бросать на Лиду плотоядные взгляды, которые она в упор не видела.

А после полудня у неё зазвонил телефон. На экран она смотрела растерянно, говорить ушла на кухню. Я насторожился. Вернулась встревоженной.

— Кто?

— Сестра, — Лида потомилась несколько минут, потом решилась спросить: — Ты с Соней не побудешь? К сестре съезжу. На улице снег мокрый, не хочу ребёнка с собой…

— Иди, — благодушно разрешил я.

Врать не буду — перспектива провести пару часов наедине с ребёнком не прельщала. С Сонькой ладить я уже научился, но очень жалел, что болтать она ещё не умеет. Скучно. Хоть бы побеседовали. Вот до мамы у меня, конечно, интерес другой, но, похоже, и думать нечего, пока Соня не уснет. Надо малышку как следует утомить.

Лида ушла. Прошёл час. Спавшая Сонька проснулась и поела. Потом прошёл второй час. Третий. Пропащая мама не возвращалась. Позвонить мне хотелось до ужаса, узнать, где её черти носят, но я терпел. Решит, что я домашний тиран и диктатор, ещё и от тела отлучит. Поэтому я смотрел на телефон и вздыхал. Но не звонил. И признаться, чувствовал себя обиженным. Брошенным даже. На улице уже стемнеет скоро, а я с монстриком весь день.

Уверившись в своей обиде, я пошёл на кухню за открытой вчера бутылкой вина. Постелил на пол одеяло, положил на него Соньку. Сервировал, как следует. Точнее, как сумел. Фрукты порезал, мясо, которое принёс вчера от деда. Наполнил бокал и сел смотреть телевизор. Соня лежала рядом на пузе и громко ругалась, что не может достать до бутылки — она ей нравилась.

— Рано тебе ещё, — я отодвинул бутылку ещё на десяток сантиметров. Сонька заругалась ещё сильнее. — Вот лет эдак через восемнадцать… а пока ни-ни.

Фильм шёл не сказать что интересный. Скорее, суматошный. Постоянно взрывались автомобили, носились, потрясая оружием, мужчины весьма брутального вида. Я увлекся просмотром отчасти потому, что стало интересно, кто здесь вообще плохой, а кто хороший. Обе стороны одинаково упорно истребляли друг друга, но это же фильм, следовательно, хорошие и мораль должны быть.

Сонька долго и сердито булькала. А потом затихла. Я не следил за ней всего-то минут десять. А она успела наделать дел. Ползать она не умела — факт. Но каким-то непостижимым способом добралась до тарелки с фруктами. Одеяло скомкано. Может, подтянула? Как бы то ни было, сейчас малышка с увлечением обсасывала дольку яблока. Яблоки были зелёные, кислые, Сонька недовольно морщилась, но яблоко не выпускала.

— Ну-ка дай, — испугался я. Лида кроме смеси ничего дочке не давала. Эдак меня от тела отлучат точно. — Отдай, кому говорю!

Пальцы у Сони крошечные. Но удивительно цепкие. Отобрать у неё слюнявое яблоко не выходило, она протестующе кричала и тянула его в рот. Когда, наконец, удалось разжать её пальцы, мне небо с овчинку показалось. Стало сразу не до бандитских разборок по телевизору. Сонька разоралась так, что я испугался, что ещё пару минут такого рева — и она попросту лопнет.

Я трус, да. Пошёл, закрыл дверь на внутренний замок, чтобы Лида была вынуждена позвонить, когда вернется. И… дал малышке яблоко.

— Только никому не говори, — попросил у неё.

Везёт все же, что она ещё разговаривать не умеет. А побеседовать я и с Сатаной могу, он кот понимающий. Сонька муслякала яблоко ещё минут двадцать. Вид у неё был предовольный, но совершенно не товарный. Она вся в слюнях, даже кофточка. Зубов у неё ещё не было, но и деснами она работала неплохо. Вся её рожица была в ошметках яблочного пюре. Надо полагать, кушать в первый раз непросто. Сонька утомилась, так и уснула, зажав в кулаке обсосанное яблоко.

Я осторожно вынул его, выбросил. Вытер детскую мордочку. Расстегнул и снял кофточку, надел другую. Не так страшно, что Сонька проснется, как то, что Лида узнает о моём нечаянном кормлении. Даже кофточку я смял и выбросил в мусорку. А бутылку вина отнес обратно в кухню. Все, улики уничтожены, можно отпереть дверь.

Лида словно этого момента и ждала. Только вот пять минут, как замел следы — и в замке заворочался ключ. Я с мамой никогда не жил, но вот, наверное, и меня постигло то самое предчувствие — сейчас влетит. Не влетело.

— Привет, — устало поздоровалась Лида. — Как вы без меня?

Ответа дожидаться не стала, прошла в комнату, полюбовалась на спящую дочку. Я ещё раз порадовался, что успел отобрать у неё яблоко, что-то мне подсказывало, что Лида от подобного кормления младенца в восторг не придёт. Затем устало опустилась на табуретку.

— Вино осталось?

— Осталось, — обрадовался я тому, что так его и не допил.

Налил ей бокал. Она цедила его и добрых полчаса и смотрела в стену. Я ушёл в комнату к спящей Соньке. С вопросами не лез. Прислушивался. Лида ушла в ванную, провела там добрый час. Я сходил, подергал дверь. Закрыто. На задвижку. Лида мои поползновения услышала.

— Я сейчас, — раздалось из-за запертой, чтоб её, двери.

Решено, вот куплю дом, и чтоб ни одна дверь в нем не запиралась. А то вот так закроется, а ты сиди, думай. На улице уже темно, я извелся. Наконец, Лила вышла. Мокрая, с волос капли стекают, впитываются в мой огромный халат, который за ней волочился по полу. Я пригляделся, решил принести ей ещё вина. Подумал— не помешает.

Лида только отхлебнула, свернулась калачиком и закрыла глаза.

— Что случилось? — тянуть уже нельзя, может, выговорится, ей легче станет?

Лида решила не выговариваться.

— Ничего, — махнула рукой она.

И уснула. Мало того, что пропадала где-то весь день, так я ещё и без секса остался. Это печалило меня весьма и весьма. Сонька сопела, Лидка сопела, Сатана куда-то ушёл, паршивец, а на часах только девять вечера. И чем мне прикажете заниматься?

Я сел в кресло. Щелкнул пультом. Тот фильм уже кончился, шёл другой, более меланхоличный и с меньшим количеством трупов и бруталов, но такой же непонятный. Я покосился на розовую Лидкину пятку, торчащую из-под одеяла. Пятка себе как пятка. Однако мысли вызывала весьма неприличного характера.

— Не все коту масленица, — пожурил я сам себя.

Послонялся по квартире ещё с полчаса. Квартира была маленькой, слоняться как следует не выходило — не то, что у деда дома. Потом сдался. Лег рядом с Лидкой, уткнулся носом в её волосы и уснул. В детское время. И даже без секса.

На волне моей озабоченности мне снова приснилась Лида. К счастью, без члена. Но вела себя престранно — лежала на постели, выгибалась и плакала детским голосом. Сонькиным. Я бестолково прыгал вокруг и пытался напоить её смесью, но Лида продолжала отчаянно плакать. А затем распахнула глаза и закричала особенно пронзительно.

Так, что я проснулся. И уж тогда-то и понял, что плачет Соня, а Лида пытается её утешить. Плакала она очень сильно. Я встал. На часах только начало двенадцатого, по сути, только ночь настала. Сонька кричит, у Лиды слёзы на глазах.

— Дай.

Лида послушно протянула мне ребёнка. Сонька выгибалась всем телом. Натягивалась, словно струна. Руки крепко сжаты в кулаки. Живот жёсткий. Яблоко, блядь. Когда я уже умнее стану? Я начал ходить по комнате из угла в угол, пытаясь успокоить ребёнка движением. Не помогало. Лида принесла смесь. Белая, она пузырилась в уголках губ — Соня даже то, что попало в рот, глотать отказывалась. И все так же выгибалась. Мне стало страшно.

— Лид, — сказал я, улучив момент, когда Соня, перестав плакать, стала кряхтеть, видимо, пытаясь выкакать злосчастный фрукт. — Я её яблоком покормил. Нечаянно.

Лида посмотрела на меня так, что я удивился, как остался жив. Глаза полыхнули и стали ещё чернее, чем обычно. Я даже думал, что ударит. Но она забрала у меня ребёнка и отвернулась. Видимо, разговор предстоит потом. Когда Соньке станет лучше. Блин, лучше бы сейчас наорала, ждать теперь, заранее мучиться.

Сонька снова кричала. Я хотел провалиться сквозь землю. Лучше бы у меня болело. Лучше бы я от боли кричал. Осознавать, что из-за моей тупости крошечная малышка, которая весит-то несколько килограмм, мучается от боли, было хреново. Башкой, что ли, об стенку постучаться? А вдруг поможет…

Малышка внезапно смолкла. Стало невероятно тихо, без этого её отчаянного плача, даже в ушах зазвенело. И пукнула. Я улыбнулся, выдохнул.

— Ну вот, теперь полегчает. Всегда после этого она успокаивалась, — попытался я приободрить Лиду.

Та на меня не смотрела. Раздались характерные звуки, Лида сняла с дочки ползунки, потянулась к липучкам подгузника. Отогнула его. Пахнуло какашками. Я снова обрадовался — покакала, теперь точно будет хорошо.

— Герман, — тихо, растерянно позвала Лида.

Она смотрела на содержимое памперса. Что там может быть удивительного, в какашках? Я столько их насмотрелся за последние недели… Однако я послушно шагнул вперёд. Склонился. Какашки, да. А в них… насыщенного цвета крупные кровавые сгустки. Руки Лиды, которыми она удерживала край подгузника, тряслись крупной дрожью. Посмотрел в её лицо — белое. Совершенно белое. Как простыня. И два чёрных бездонных глаза.

— Это не может… не может быть от яблока, — пробормотал я. А потом понял, что себя в руки надо брать. — Поехали. Скорую ждать не будем. Подгузник с собой забери, может, кал на анализ нужно. Быстро все необходимое возьми. Пять минут.

Лида полетела. Я натягивал джинсы, ботинки на голую ногу, некогда носки искать. У Лиды всегда был готов экстренный пакет с документами — я помню. А больше пока ничего не нужно. Я надел куртку, завернул Соньку в одеяло, прямо в то, на котором она лежала. Девочка притихла, плакать перестала, и это пугало.

Закрывал квартиру и с удивлением понял, что мои руки тоже дрожат. Лида не застегнулась, волосы ещё влажные. Не хватало, чтобы ещё и она простыла. Лифт я ждать не стал. Побежал вниз, перепрыгивая через три ступеньки и прижимая сопящую Соньку к груди.