Глава 7

Теперь уже бывший ректор вышел в приемную, и оттуда донесся новый взрыв слез и невнятных жалоб. Абернати указал мне на кресло для посетителей – я села и с искренней грустью посмотрела на разгром, устроенный Эндрю. Все его награды и заслуги сейчас казались горами хлама.

– Посмотрите-ка на меня внимательно, госпожа Торнфилд, – приказал Абернати сухим официальным тоном. Склонился ко мне, уперся обеими руками в подлокотники кресла, и я невольно ощутила себя в ловушке, из которой не найду выхода.

Он подавлял. От него веяло чем-то очень сухим и жарким, будто ветер, который шел из пустынь, вдруг ударил по цветущим садам.

– Просто смотрите мне в глаза. Сделайте взгляд неподвижным.

Я послушно смотрела, стараясь не думать о том, что сейчас здесь происходит что-то неправильное. Что-то жутковатое, честно говоря. Абернати смотрел пристально и цепко, так, словно пытался проникнуть в мою душу – я даже ощутила призрачное прикосновение пальцев к лицу.

– Что вы делаете? – спросила я.

– Ничего предосудительного, поверьте.

– Буду кричать.

– Говорю же: вам не о чем беспокоиться, – голос Абернати звучал завораживающе мягко, и кабинет ректора словно туманом покрылся. На мгновение мне показалось, что я засыпаю с открытыми глазами. – Еще минутку… Ну вот и все!

Он отстранился от меня с самым невинным видом, провел ладонью по выбритой голове и улыбнулся той улыбкой, которую, должно быть, считал очаровательной. Я неожиданно обнаружила, что вспотела. В ушах поднялся шум и утих.

– И что вы делали? – холодно осведомилась я.

Я знала, что ничего дурного со мной не случилось. И в то же время чувствовала себя так, словно наступила в грязную лужу ногой в новой туфельке.

– Проверял, – признался Абернати. – Сами видите, бывший ректор не хочет уступать мне место. А вы очаровательны, милы и так невинны, что вас уж точно ни в чем не заподозрить. Вот я и смотрел, не успел ли он вбросить в вас какие-нибудь неприятные сюрпризы для нового руководства.

Говорил он по-прежнему сладко и ласково, но у меня мурашки бегали по спине. Я сжала руки в кулаки, разжала. Спросила:

– Какие же, например?

Абернати пожал плечами.

– Например, порчевого червя. Он спокойно живет в энергетическом поле носителя, не причиняя тому ни малейшего вреда. Проходит некоторое время, червь покидает временное пристанище и бросается на того, кого ему заказали.

– Какая мерзость! – не сдержалась я.

Абернати согласно кивнул. Прошел к большому приоткрытому саквояжу, в котором, как я поняла, были его вещи, извлек маленькую плоскую бутылку с зеленоватой настойкой. Выдернув пробку зубами, он сделал глоток, и я снова не сдержалась:

– Не рановато ли для выпивки? Или вам так не терпится отметить назначение?

– Это не выпивка, – снисходительно ответил Абернати. – Это исцеляющее зелье, способно изолировать и вывести из организма любую дрянь. Мало ли, что еще мог подпустить мой предшественник, правда? Так вот, что я хотел спросить: вы ведь не боитесь скандалов?

Я неопределенно пожала плечами.

– Как видите, нет. Если вы о моем несостоявшемся браке с господином Уинтермуном…

– Именно. Он, знаете ли, мой хороший знакомый.

В груди царапнулось что-то холодное. Наверно, это можно было назвать предчувствием проблем – в первую очередь, у Кассиана.

– У него много знакомых, я полагаю.

– Конечно. Есть среди них и те, кто искренне сочувствует ему. Невеста бросила почти у алтаря, выскочила замуж за первого встречного… Элдридж, конечно, не венец добродетелей, но такого позора он не заслужил.

Я перевела взгляд за окно, на багровеющие листья кленов.

– Не пойму, к чему вы клоните, господин ректор.

Абернати белозубо улыбнулся.

– К тому, что я не люблю, когда у моих друзей неприятности. Исправить я, разумеется, ничего не могу. Но вот отомстить – это в моих силах. Пожалуй, я вышлю вас из академии. Прямо сегодня.

***

Я вопросительно подняла бровь, стараясь казаться спокойной, но внутри все налилось холодом от страха.

В академии я на птичьих правах – вот ректор и избавится от меня. Имеет такое право и реализует его.

– Жена должна быть вместе с мужем, – напомнила я. Абернати согласно качнул головой, улыбнулся.

– О, разумеется! Вы можете жить в доме своего достойнейшего супруга… ах, да! У него давно нет дома, академия его единственный приют. А в академии я вас видеть не хочу.

Я вздохнула, всеми силами стараясь держать себя в руках. Абернати просто угрожал. Брал на пушку, как говорила одна из служанок – слишком уж спокойно и задумчиво говорил, слишком пристально смотрел.

Значит, готовил предложение, от которого я не смогу отказаться, потому что идти мне некуда.

Вернее, как раз есть, куда. В доме с зеленым фонариком принимают всех несчастных женщин – но я по понятным причинам не рассматривала такой путь.

– Вижу, вы говорите все это не просто так, – сказала я так спокойно, как только могла. – И у вас есть какая-то идея на мой счет.

Улыбка Абернати стала холодной и хитрой. Он, конечно, ожидал другого. Мне следовало пасть на колени перед ним, умолять не выгонять меня и не разлучать с мужем – но я сумела его удивить.

– Вижу, вы не только очаровательны, но и умны, – произнес он уже другим тоном: в нем не было ни капли сладости. – И это меня искренне радует. Я хочу предложить вам сделку, дорогая Флоранс. Вы остаетесь в академии. Не только остаетесь, но и спокойно работаете, получая личное жалование, а я позабочусь о том, чтоб его размер вас порадовал.

– Полагаю, что такая щедрость потребует от меня значительной отдачи, – предположила я. – Чего вы хотите? Чтоб я доносила вам на коллег?

Абернати искренне рассмеялся.

– Я и так знаю, что обо мне говорят. Ничего хорошего, это точно, но тут ни у кого не хватит ума и смелости для интриг. Нет! Я должен первым узнать о лунных лисах, которых найдет ваш муж. Государь поставил такую задачу всем сотрудникам Министерства магии, и господин Торнфилд работает над этим. Все, что он найдет, вы будете рассказывать мне. Сразу же.

Я усмехнулась.

– Хотите опередить госпожу Гленн Бофорт?

Мне вдруг сделалось смешно и одновременно очень горько. Жизнь замужней дамы, которую я вела бы, став женой Элдриджа Уинтермуна, была яркой и незамысловатой: быть дорогим украшением супруга в свете, щебетать милые глупости на приемах и не заполнять себя ненужными мыслями. Никаким интригам в ней и места не было бы.

А теперь я рухнула в них с головой.

– Приятно в очередной раз убедиться в своей правоте, – произнес Абернати. – Вы очень умны, Флоранс. Да, я хочу щелкнуть ее по носу. И вижу, что вы с ней, мягко говоря, на ножах – значит, готовы меня поддержать.

– Вот еще! – возмутилась я. – У меня нет причин с ней ссориться или воевать.

– А то, что у нее был роман с вашим мужем? И она напрашивается на продолжение? Это ли не повод к войне?

– Ни в коем случае. Я верю своему мужу.

Абернати уважительно приложил руку к груди.

– Вот и замечательно. Так что, вы согласны? Кассиан находит лунную лису – вы сразу же сообщаете об этом мне. Ну и вообще ежедневно информируете меня о ходе поисков.

– Вы думаете, в академии есть лунная лиса? – спросила я. – Или даже несколько?

Абернати кивнул.

– В академии трое ребят из семей отрицателей, без прививок от оспы. Они уже проверены, они не лунные лисы. Но есть ведь и те, кто вакцинирован, и система поиска их не опознает.

– А Кайлу она все-таки опознала, – задумчиво сказала я. – И ее убили и обескровили.

Мелькнула хитрая мысль: что, если попробовать разговорить Абернати и выудить из него что-нибудь полезное?

– Кровь лунной лисы обладает исключительной ценностью, – произнес Абернати. Кивнул в сторону своего саквояжа. – Мое зелье рядом с ним так, разведенное молоко. Представляете перспективы для науки? Для медицины? Найденные лунные лисы станут донорами крови для детей с опухолями, например.

Я понимающе кивнула, чувствуя раздражение. Когда в ход идут несчастные больные дети, то сразу ясно: это беззастенчивая манипуляция. Конечно, я их пожалею и соглашусь работать на Абернати не просто за деньги и крышу над головой, но и за идею: вот только ясно, что кровь лунных лис до больных детей не дойдет.

Ее будут использовать короли. И такие, как Элдридж Уинтермун.

– Но почему вы думаете, что в академии есть лунные лисы? – спросила я. – Им здесь что, медом намазано? Почему их не может быть в других местах?

– Может, моя дорогая Флоранс, – взгляд Абернати сделался цепким, пронизывающим, и меня снова окунуло в холод страха. – Но лунные лисы всегда обладают сильной личной магией – а куда идут такие люди? Неужели в сапожники или в кузнецы?

– Нет, – кивнула я, чувствуя, как холод разрастается и усиливается. Даже дышать сейчас было больно. – В академии магии.

– Верно. Раньше они прятались от распознающих чар, но потом вакцинация от оспы сделала их невидимыми. И лисички зажили весело и спокойно, а потом их и вовсе перестали искать. Так что, дорогая Флоранс? Вы согласны на меня работать? Скажу сразу: решать надо здесь и сейчас. Никаких “Я подумаю и приду после обеда с ответом”.

Я вздохнула. Выхода у меня не было – но это не значило, что я не расскажу обо всем Кассиану.

– Хорошо, – кивнула я. – Согласна.

Абернати довольно рассмеялся – смехом крепкого, здорового человека, который не знает проблем, забот и бед.

– Вот и умница. Сейчас идите, мы с вами и так уже заболтались, а ваш муж там в приемной места себе не находит. А сегодня вечером жду ваш первый отчет, – произнес он и вдруг добавил совсем другим тоном, в котором я услышала смертельный рев драконьего пламени: – И кстати, если вздумаете сказать ему хоть слово, я сниму кожу с вас обоих. И вы будете живы до конца, уверяю.

– Я не скажу, – прошептала я. Абернати кивнул, одновременно соглашаясь и позволяя мне уйти, и я вышла в приемную, не чувствуя ни ног, ни пола.

***

Бывший ректор, который о чем-то возмущенно разговаривал с Оливией, обернулся и посмотрел на меня так, словно я была змеей, которая выползла из логова. Разумеется, ничего другого он и думать не мог: мы с Абернати разговаривали долго, и беседа завершилась тем, что я приняла предательство.

Потому что доносить о делах мужа, о лунных лисах, которые никому не сделали ничего плохого, как раз и было предательством. Впрочем… и из него должен быть достойный выход.

– Флер! – в голосе Кассиана звучала искренняя тревога. – Что он там с тобой сделал?

По его лицу было ясно: он готов пойти и закопать Абернати в цветочный горшок, если мне причинили вред. Я постаралась улыбнуться.

– Ничего особенного. Он сказал, что в штатном расписании теперь есть должность помощницы зельевара.

Оливия, которая держала в руках стаканчик с успокоительными каплями, улыбнулась той тонкой улыбкой, что режет острее любого ножа. Так улыбались в свете, когда хотели показать, что поняли интригу.

– Вы пробыли там довольно долго, – заметила Оливия, и посмотрела на Кассиана так, что тот был вынужден взглянуть ей в глаза. – Достаточно долго, чтобы расплатиться за доброту нового ректора, не так ли?

Госпожа Анвен издала долгий прерывистый вздох и прижала к лицу скомканный носовой платок. А у меня щеки загорелись, словно Оливия меня по ним отхлестала.

Меня затопило стыдом и отчаянием. Но почти сразу же пришла злость – такая, что в глазах потемнело.

– Говорите со знанием дела, – ответила я. – Сразу видно женщину, которая расплачивалась за доброту своих покровителей не раз и не два. Всегда приятно пообщаться со знатоком. С мастерицей всяких дел.

Лицо Кассиана было смято гневом – но тут вдруг разгладилось. По нему пробежало очень легкое насмешливое выражение и тотчас же растаяло.

– Я дочь его величества, – напомнила Оливия, и в ее голосе хрустел такой холод, что по спине невольно бежали мурашки. – Мне ни с кем не приходится расплачиваться.

– А! – воскликнула я и улыбнулась. – Значит, вы делаете это просто так, из любви к искусству страсти нежной?

Все сладкое очарование, весь соблазн смело с Оливии, как метелка сметает пыль. Сейчас на меня смотрела фурия, которая готова была дышать огнем.

Она не привыкла, что ей дают отпор. Что ж, иногда судьба заставляет нас пересмотреть свои привычки.

– К тому же, внебрачная дочь, насколько я помню, – добавила я еще одну шпильку. – Которая вынуждена кланяться, когда входят законные дети государя, не так ли?

Я ждала всего, чего угодно – но Оливия лишь сощурилась, оценивающе глядя на меня. Она кипела, осознавая свое поражение – и я ждала, например, вызова на дуэль.

Женские дуэли появились в столице лет пять назад. Благородные дамы, которые, например, не поделили кавалера, вызывали друг друга на поединок на шпагах – а я никогда не училась фехтованию и не знала, что делать, если вызов действительно состоится.

– Очень жаль, Кассиан, что тебе выпала такая несчастная судьба, – промолвила Оливия исключительно нежным тоном. Ярость и злоба исчезли – теперь это снова была идеальная девушка, которую обидела какая-то хамка. – С твоими возможностями вот так вляпаться в девицу без воспитания и манер…

– Господь отвел меня от другой девицы, – улыбнулся Кассиан. – И о манерах она тоже не знает, – он вдруг посуровел так, что госпожа Анвен тотчас же перестала всхлипывать и застыла с платком в руке, растерянно глядя то на Оливию, то на меня. – Если решишь повторить что-то подобное, я превращу тебя в жабу. Опыт с волтонским крабом еще совсем свежий.

Он говорил всерьез, и Оливия это поняла. Замерла, едва уловимо улыбнулась – а Кассиан взял меня за руку и вывел из ректората. Мы прошли по коридору мимо галдящих студентов, которым сегодня было не до учебы; по старой привычке еще из колледжа я опустилась на широкий подоконник и сказала:

– Мне нужна записная книжка. Или хоть клочок бумаги.

– Что случилось? – спросил Кассиан. Сунув руку во внутренний карман пиджака, он извлек блокнот с карандашиком на цепочке, протянул мне – я открыла на чистой странице и призналась:

– Я не могу рассказывать, иначе он убьет нас обоих. Но речь шла про “говорить”, а не про “писать”.

И принялась записывать наш с Абернати разговор. Кассиан терпеливо ждал, мимо шел народ – сегодня студентов и преподавателей было не загнать по аудиториям. Всем хотелось увидеть нового ректора и посмотреть, как старый будет отправляться в изгнание.

– Значит, он конкурирует с Оливией, – задумчиво произнес Кассиан, прочитав несколько исписанных страничек. – Хочет первым получить лунных лис.

Я поежилась. Вспомнилось, как Абернати называл меня “Дорогая Флоранс” – от его голоса, липкого и вкрадчивого, в ушах поднимался шум.

Забрав у Кассиана блокнот, я записала:

“Да. И взял меня в разработку, потому что мы якобы конкурируем за тебя”.

Кассиан прочел и фыркнул, сдерживая смех.

– За меня не надо конкурировать, – произнес он. – Я сделал свой выбор, когда согласился стать твоим первым встречным.

Я улыбнулась.

– Мы перешли на “ты”.

Кассиан кивнул.

– Давно пора. Ладно, я все понял. Давай теперь придумаем, чем будем кормить этого дракона.

***

Бывший ректор все-таки смирился со своей отставкой, и Абернати позволил ему собрать вещи. Пинкипейна поставили присматривать: были подозрения, что Эндрю либо покончит с собой, либо оставит какой-нибудь дрянной магический привет для нового хозяина академии.

Об этом тролль с эльфийской внешностью рассказал нам за обедом: все обитатели академии сидели в столовой с таким видом, словно начались боевые действия. Гул голосов, стук вилок и ножей, взволнованные взгляды, теории и предположения – всем было не по себе.

– Одним словом, бедолага Эндрю собрал чемоданы, – сказал Пинкипейн, нарезая стейк на идеально ровные полоски. Нож он держал, как хирург свой скальпель, и я невольно засмотрелась на эти плавные уверенные движения. – Проректор по воспитательной работе в Приюжье! Я бы сказал, что это не просто падение, это издевательство!

– Но он его все-таки принял, это ужасное предложение, – госпожа Анвен наколола на вилку кусок огурца из овощного салата, но я видела, что у нее нет аппетита.

– А как не принять? – усмехнулся Пинкипейн. – Это, согласитесь, лучше отставки и суда. А сейчас Эндрю уберут подальше, и дело бедной Кайлы положат на полку. Следователь Ренкинс закроет его и вздохнет с облегчением.

Я покачала головой, сомневаясь. Следователь Ренкинс не выглядел как тот, кто просто возьмет и махнет рукой на очередной висяк. Слишком уж придирчивым он был.

Впрочем, как знать? Может, он и правда сунет на полку папку с делом убитой сироты, которая никому не нужна, и займется чем-то полегче и попроще.

– Кстати, я придумал способ найти лунную лису! – весело заявил Пинкипейн, и мы с Кассианом переглянулись. – Собираем всех студентов в главном лектории. Берем у каждого кровь на анализ. Потом рассматриваем пробирки в лунном свете – и пожалуйста, вот они, лисички!

Кассиан нахмурился. Способ был очень прост. Абернати наверняка согласится – и даже странно, почему он сам до такого не додумался.

Но госпожа Анвен лишь покачала головой.

– Не получится. По закону об образовании академия не имеет права на медицинские манипуляции со студентами. А в больницу мы их не отправим, они просто откажутся туда пойти.

Пинкипейн вопросительно поднял бровь.

– А если пригрозить? Например, отчислением? С нового ректора станется.

– Я смотрю, ты всерьез заинтересовался поисками? – спросил Кассиан, пристально глядя на Пинкипейна. Тот беспечно улыбнулся и кивнул.

– Конечно! Лунная лиса это редкость и ценность. А я человек науки, мне интересно ее увидеть. Я уж не говорю о том, чтобы посмотреть, как ее кровь работает, например, с бунской чумой.

– Если грозить отчислением, то выйдет скандал, – заметила госпожа Анвен и сощурилась. – Только представьте себе заголовок: “Королевская академия магии жаждет крови студентов!” Нет, хватит с нас скандалов. Пора уже пожить спокойно.

Пинкипейн согласно кивнул и отправил в рот кусок мяса. Кассиан вдруг пристально посмотрел на коллегу и нахмурился.

– Что у тебя с глазами? – поинтересовался он. Пинкипейн улыбнулся с самым невинным видом, словно не понимал, что зельевар имеет в виду.

– В каком смысле?

Госпожа Анвен всмотрелась в Пинкипейна и удивленно воскликнула:

– Они же были зеленоватые! А теперь ближе к карему цвету.

– Ах, это! – рассмеялся Пинкипейн, став еще больше похожим на эльфа. – Это новое заклинание Конверсо. Вот, смотрите.

Он опустил голову, прикрыл глаза ладонью, а когда посмотрел на нас, то глаза его были привычного зеленоватого оттенка. Поморгав, Пинкипейн снова закрыл глаза рукой, потом отвел ее, и теперь его взгляд был карим.

– Оригинально! – воскликнула госпожа Анвен, а Кассиан улыбнулся. – Никогда не слышала о таких чарах.

– Это заклинание красоты, видел его у одной из студенток, – объяснил Пинкипейн. – Она хотела себе очи небесно-голубого цвета, а я попробовал изгнать свой троллийский зеленый. Как видите, все получилось.

Госпожа Анвен понимающе кивнула. Дотронулась до запястья Пинкипейна.

– Я считаю это дикостью, – твердо заявила она. – Ты отвечаешь за свои дела, но не за происхождение.

Пинкипейн улыбнулся, но улыбка вышла горькой.

– Эндрю взял меня на работу, а Абернати может выгнать. Поэтому я и организовал такую вот наивную маскировку, – он разрезал полоску мяса на несколько кусочков, вздохнул. – Это, конечно, до поры, до времени, пока он не откроет мое личное дело. Но…

От Абернати можно было ждать, чего угодно. Еще неизвестно, какое предложение он сделает Пинкипейну – ты останешься в академии, если будешь делать для меня то-то и то-то. И ведь он будет делать – потому что иначе его выбросят на улицу, в мир без работы, надежды и дружеской поддержки.

И еще неизвестно, что будут говорить коллеги, которые сейчас так хорошо к нему относятся. Возможно, сделают вид, что никогда не знали такого человека. Или скажут: вот наглый тролль, пробился в приличное учебное заведение, пригрели змею на груди!

Но с ним надо быть очень осторожной – как и с остальными обитателями академии. У всех здесь свои проблемы – и все теперь будут служить Абернати, подчиняться, доносить, лишь бы не оказаться за бортом жизни.

И в дружеских компаниях нам с Кассианом теперь лучше не болтать, а слушать.

***

После обеда мы наткнулись на доктора Даблгласса: тот искренне удивился, увидев нас, и спросил:

– Вы почему не у себя? Я вам велел отдыхать и восстанавливаться!

– Мы отдыхали, – ответил Кассиан с самым невинным видом. Доктор пристально посмотрел на него, нахмурился.

– А диета? Кому я прописал рыбу на пару? Кто сейчас трескал стейки за обе щеки?

– Мы, – признался Кассиан. – Доктор, честное слово, больше не повторится!

– А ну марш к себе! – рыкнул доктор. – Вот не буду вас лечить, когда чешуя снова вылезет, тогда узнаете!

И мы послушно отправились в комнату зельевара. Доктор Даблгласс был прав: когда кругом суета, лучше держаться от нее подальше.

Войдя вслед за Кассианом в комнату, я вдруг подумала, что за совсем короткое время она стала для меня родной. Местом, которое я могла назвать своим домом – от этого становилось тепло на душе. И пусть здесь не было роскошной мебели или дорогих картин на стенах – я чувствовала себя в безопасности здесь, и это было самым главным.

– Абернати сказал, что у тебя ничего нет, – промолвила я, когда Кассиан прошел к чайнику. – Что тебе некуда будет уйти, если уволят.

Кассиан усмехнулся. Кивнул.

– В общем и целом он прав. Отец лишил меня наследства, когда я отказался жениться на Оливии. Конечно, я купил квартирку на Драконьем холме, но она, скажем так, не для постоянного проживания. Очень уж мала.

Драконий холм был одним из престижных столичных районов. В белоснежных домах, что ползли по его склонам, жили художники, артисты, писатели – словом, творческая элита. Я бы скорее представила квартиру Кассиана где-нибудь в доме на Узкой улице – мрачном месте, в котором обитали алхимики, авантюристы всех мастей и торговцы зельями и артефактами.

– Тогда ты меня понимаешь лучше других, – сказала я. – Получается, мы с тобой оба сбежали из родительского дома.

– Да, отказались подчиняться приказам, – с улыбкой заметил Кассиан, разводя огонь в плитке. В маленький чайник пошли туго скрученные листья заварки, сухие дольки апельсинов и яблок и немного меда: когда кипяток ударил в них, по комнате поплыл удивительный запах, и мне вдруг сделалось спокойно и легко.

Наверно, именно этого я всегда и хотела: комнату, в которой буду жить с хорошим человеком и пить чай. Свое дело, которым буду заниматься с удовольствием и радостью. То сердечное тепло, которое не дадут никакие деньги.

Ни моему отцу, ни Элдриджу Уинтермуну этого никогда не понять.

– Что будем делать? – спросила я, когда Кассиан протянул мне чашку. Тот пожал плечами и откликнулся:

– Раз уж доктор укатал нас на отдых, предлагаю поиграть.

Я вопросительно подняла бровь.

– В какую же игру?

– В вопросы и ответы, – сказал Кассиан, усаживаясь на край дивана. – Мы с тобой женаты, спим в одной кровати, прошли через уйму приключений, но еще ничего не знаем друг о друге. Надо это исправить.

Я согласно кивнула. Когда девушка готовится вступить в брак, то у нее есть несколько встреч, чтобы лучше узнать будущего мужа. Обычно это прогулки по тихим аллеям парка: жених и невеста знакомятся, разговаривают, узнают друг друга.

Когда я заикнулась о том, что даже не знаю господина Уинтермуна, отец лишь воскликнул:

– Не говори глупостей, Флоранс! Ты все о нем знаешь! У него миллионы на счетах, этого достаточно!

Для моего отца, который хотел избавиться от долгов – вполне возможно. Для меня – точно нет.

– Хорошо! – с улыбкой откликнулась я. – Тогда мой первый вопрос… любишь ли ты бабочек?

Вопрос прозвучал по-детски наивно, но мне сейчас очень хотелось услышать ответ.

Кассиан сделал глоток из чашки.

– Когда-то очень любил. Бегал за ними по саду, когда мне было пять. Упросил нянюшку сшить мне рубашку из ткани с цветами, ложился в траву, а они садились на меня. Когда отец об этом узнал, то задал хорошую трепку!

– Это за что же? – нахмурилась я. – За то, что ты играл с бабочками?

– Ну как же? – Кассиан развел руками. – Даже маленький джентльмен должен быть джентльменом, а не деревенским дурачком в цветочной рубашке. И не петрушкой на ярмарке.

Я невольно поежилась. Да, конечно, детей в благородных семьях воспитывают в строгости – но не всегда она хороша. Она очень многого лишает, огрубляя душу.

– А почему ты спросила про бабочек? – поинтересовался Кассиан.

– Когда-то в детстве читала одну книгу про дружбу, – ответила я. – И там было, что взрослые никогда не спросят о важных вещах, вроде того, любит ли твой друг бабочек? Они интересуются глупостями вроде того, сколько зарабатывает его отец.

Кассиан понимающе кивнул.

– Мне это, честно говоря, никогда не казалось важным. Зачем считать чужие заработки? Лучше делать свое дело, то, от которого у тебя душа поет. И оно обязательно принесет доход.

– Я всегда любила зельеварение, – призналась я. – Мне казалось, что в нем есть что-то таинственное, сказочное… Представляешь, заявила отцу, что если он не пустит меня в колледж, я навсегда откажусь от еды!

Кассиан рассмеялся.

– И что же твой отец? Мне показалось, его не пронять душевными порывами.

– Он сказал, что я могу голодать, сколько мне угодно. Хлеб за пузом не гоняется. И я и правда отказалась от еды. В первые два дня он говорил, что это девичья блажь. Через три дня вызвал доктора. Через неделю я подала документы в колледж Септимуса Франка.

– Да ты упрямая! – весело воскликнул Кассиан. – Никогда бы не подумал, честно говоря.

– Мне кажется, ты все понял про меня, когда я подбежала к тебе у храма, – вздохнула я. Кассиан посмотрел так, словно и правда все-все обо мне знал – вернее, даже не знал, а чувствовал.

Чего не знал разум, подсказывала душа.

– Тогда спрошу: есть ли у тебя увлечения, кроме зельеварения? – поинтересовался Кассиан, и я пожала плечами.

– Когда-то музицировала и рисовала, но этому просто учат всех девушек. Наверно, зельеварение мое единственное увлечение. Когда втайне от всех собираешь в саду травы, а потом пробираешься на кухню и варишь зелье от простуды, и при этом главное не попасться… ну, это целое приключение.

Вспомнилось, как однажды осенью я варила такое зелье из трав, которые смогла собрать и высушить летом. Отец орал, как безумный, находя мои травки, приказывал вымести сор из дома, но я все равно умудрялась прятать часть бумажных свертков.

В кухне царил таинственный полумрак. Я бросала травы в котел, от бурлящей воды поднимался суховатый запах лета и солнца, щекочущий ноздри, и самой себе я казалась волшебницей, способной творить чудеса. Несколько глотков горького напитка, и простуда отступает, становится легче дышать, и кашель уже не переползет в бронхит, а потом в воспаление легких.

– С зельями я будто на своем месте, – призналась я, и Кассиан понимающе кивнул, словно речь шла о нем. – И эта комната будто тоже моя. И академия. Жаль, конечно, что ректора сместили.

– Для этого Абернати придумал многоходовочку с драконьей лавой, – усмехнулся Кассиан. – И придумал ее еще летом, поставки были в августе.

Я вопросительно подняла бровь.

– Хочешь сказать, что он летом знал про лунных лис?

– Нет. Его интересовало кресло ректора. А потом убили Кайлу, и Абернати решил еще и лисами заняться, чтобы натянуть нос Оливии.

Я всеми силами старалась скрыть усмешку. Будь моя воля, Оливия бы получила по носу – впрочем, я и так поставила ее на место.

– Вижу, она меня недолюбливает, – сдержанно заметила я.

– Она не привыкла, чтобы на ее колкости отвечали, – сказал Кассиан. – Поэтому не просто недолюбливает – ты теперь ее злейший враг. И она всеми силами будет стараться как-то подставить тебя перед академией… и передо мной, разумеется.

Я только рукой махнула.

– Пусть старается. Ты ведь обещал превратить ее в жабу.

– И превращу! – весело воскликнул Кассиан. – Порошок из жемчуга волтонского краба мне поможет. Кстати! Хочешь посмотреть, какие чудеса он творит с нитью лунного света?

– Хочу, конечно! – обрадовалась я. Кто бы не хотел?

Кассиан поднялся с дивана, прошел к одному из шкафов и извлек небольшой пузырек со светящимся содержимым. Оскорбляя меня, Гевин Лонгхорн и подумать не мог, что превратится в поставщика жемчужин для опытов.

Лунной нитью называли капли, которые выделял брабанский лотос в полнолуние, раскрываясь на стоячей воде пруда. Они проступали на его золотистых лепестках, и в каждой капле была тонкая нить – зельевары собирали их, а потом использовали, создавая лекарства от легочных болезней.

– Ты ведь уже экспериментировал с порошком? – поинтересовалась я. Кассиан взял малый котел, поставил его на слабый огонь и ответил:

– Чисто теоретически. Рассчитал несколько формул, и мне понравилось полученное. Давай посмотрим на практике.

В котел пошла большая мера воды и четыре капли лунной нити. Густые, прозрачные, они кружили в воде идеально круглыми бусинами, и в каждой сияла золотая нить не толще волоса. Хмурый осенний день, утекающий в вечер, прояснился, тихий отблеск лег на наши лица, и меня окутало предвкушение чуда.

– Я все рассчитал для малой меры, – Кассиан ловко запустил ложечку в пузырек с порошком, аккуратно снял шапочку, проведя ложкой по краю. – Ну-ка, что из этого выйдет?

Порошок упал в воду, и Кассиан торопливо принялся размешивать его длинной деревянной палочкой. Капли лунной нити становились крупнее, впитывая порошок вместе с водой, и золотая нить становилась толще. Я видела, как от нее отделяются растрепанные волокна, словно нить была старой веревкой.

– И еще три крупицы карвиара, – пробормотал Кассиан, бросая серебристые крошки в свое варево. По оставшейся воде пошли пузырьки, капли лунной нити торопливо впитали их, и вдруг послышался треск.

Я не сдержала восторженного возгласа, глядя, как из котла поднимаются удивительной красоты цветы. Они были похожи на лилии с прозрачными розоватыми лепестками, словно выточенными из кварца. По прожилкам пробегали золотистые огоньки, а запах, сладковато-свежий, заставлял волосы шевелиться на голове.

В лицо ударил ветер – на мгновение комната Кассиана растворилась, уступив место берегу огромного озера. Сосны стояли стройными безмолвными стражами, водяная гладь была безукоризненно ровной, словно зеркало, и из стволов выступал красный домик с изогнутыми углами крыши. По поверьям, там спали драконы – а сами домики строились без единого гвоздя из почтения к дереву.

Я моргнула, и картинка растаяла. Кассиан смотрел на меня с нескрываемым интересом.

– Красный дом у озера? – спросил он, и я кивнула.

– Что это за место?

– Видел его когда-то давно на открытке, – ответил Кассиан. – Смотри, это зелье способно передавать маленькие воспоминания от одного человека к другому. Интересно, правда?

– Правда, – кивнула я, глядя на него с радостным теплом. – Послушай, а ведь у нас сейчас получилось настоящее свидание!

Мы с Кассианом замерли возле котла с цветами – растерянные, очень искренние, наполненные сокровенной чистотой. Я смотрела на зельевара и не знала, что это. Может, влюбленность? Мне ведь еще не приходилось влюбляться…

– Свидание у котла, – улыбнулся Кассиан. – Почему бы нет? Самое то для зельеваров!

А я застыла, потрясенная идеей, которая внезапно пришла мне в голову. Руки похолодели и задрожали, в голове поднялся шум и оборвался.

– Кассиан! – прошептала я. – Нам срочно нужно в морг, к телу Кайлы!