Глава 37. Ирия

То, что Антон проснулся, я узнаю сразу. По глухому “Твою мать”, раздавшемуся с кровати.

Больно, да?

Шевельнулся, однако. Наверняка еще и удивился — почему спит на животе, если тело все затекло и требует сменить положение.

— Не вставай, — чуть повышая голос советую я и достаю из шкафчика тарелку, — разве что тебе в туалет приспичило, а так — не дергайся. Тогда рассечения схватятся быстрее.

Ответа не следует. Поэтому я спокойно успеваю оставить тарелку с супом на столике для завтрака и сбросить в нее щепотку зелени.

Чай заваривается, суп стынет, можно и повернуться.

Если честно — мне страшно.

Страшно повернуться и увидеть, как он торопливо натягивает брюки, чтобы срочно дезертировать.

Тут я уже кулончиком не отделаюсь, тут я влипла гораздо глубже.

Когда я поворачиваюсь — Антон лежит на моей кровати, приподнявшись на локте и таращится на меня. Бледненький. Но он никуда не бежит. Еще не сообразил, наверное, в какой стороне дверь, или в какое окно выпрыгивать..

Но все же — как он смотрит… Так и хочется как-нибудь красиво встать, или присесть хоть на краешек стола, чтобы повыгоднее выставить ноги.

И все-таки, как кстати я надела эти короткие шорты. Вроде как прикопаться не к чему, дома хожу, как хочу. И Ивановская бы при виде на эти шорты всплакнула бы от зависти. Не она одна умеет выбирать проститутские шмотки. Просто я их на работу не ношу. Вообще почти не ношу, но для Антона-то можно! Нужно! Можно сказать, ради него и покупала. Лелея розовые девочковые мечты, что будет повод надеть.

Хотя, судя по легкому удивлению во взгляде, Антон был уверен, что и дома я шастаю в латексе.

Ага, а еще у меня тут пятеро рабов, и один — специально для того, чтобы подносить мне тапочки!

Шучу, конечно.

— Доброе утро, — наконец хрипло выдает Верещагин, а я не удерживаюсь от смешка.

— Ты уверен, что доброе? — вздергивая бровку повыше, уточняю я. — Спинка твоя с тобой согласна?

Антон чуть морщится, досадливо, будто мы говорим о какой-то мелочи.

— Я вижу тебя, — невозмутимо откликается он, — значит, доброе. Даже очень.

Я чуть закатываю глаза. И все-таки… Верещагин подхалимствует? Передо мной?

— Ты есть хочешь? — спрашиваю и даже знаю, как энергично он на это кивнет. Без понятия, ел ли он до сессии — но в общем и целом даже с того момента уже прошло четырнадцать часов. Отсыпался он качественно.

Но как горячо мне было вчера его раздевать… В темноте, в тишине, когда он смотрел на меня из-под опущенных ресниц и едва дышал…

Черт, отвлеклась. Завтрак!

Я подхватываю столик с тарелкой и приборами и тащу его к постели.

— Какой, однако, у тебя сервис, — осторожно улыбается Антон. Будто сапер, касающийся незнакомого проводка во взрывном устройстве.

— Не скромничай, — фыркаю я, — сомневаюсь, что я первая, кто тебе носит завтрак в постель.

— Первая, из чьих рук хочется его съесть, — все-таки он не хочет сбежать. Все-таки он со мной флиртует. По-нормальному! Капец, до чего я докатилась, радуюсь таким мелочам. И все-таки — его коварный план срабатывает, я берусь за ложку.

А он ест. Ест! А взгляд — голодный, бархатный, по-прежнему принадлежит мне, касается моей кожи то тут, то там, дразнит все сильнее. И меня на самом деле сложно смутить, но ему сейчас почему-то удается. Такое ощущение, что я пересолила суп…

Господи, я напоминаю себе… Идиотку. Ту, которая кайфует от того, как мужчина уплетает её суп. Блин, как… Как никогда вот меня так не волновали такие мелочи. А сейчас — каждая ложка, отправленная в рот Верещагину, идет за личное достижение.

— Блин, это суп такой вкусный, или я из твоих рук и мышьяка приму чашечку, — Антон смеется, а мне хочется только урчать от удовольствия.

— Обычный суп. Томатный…

Расстояние сокращается осторожно, но довольно быстрыми скачками. Мы обмениваемся такими простыми репликами, а напоминают они по сути — осторожные первые ходы фигур по шахматной доске. Во что играем? В поддавки? Кто кому больше подыграет?

Я чертовски долго даже не пробовала в “нормальные отношения”, потому что, ну где я, и где эта чертова унылая норма?

Ложка звякает об дно тарелки. Упс. Уже? А я втянулась!

— Добавку будешь?

Антон качает головой.

От греха подальше уношу столик для завтрака обратно на кухню, а вернувшись, падаю на кровать поверх одеяла. Между мной и Антоном есть расстояние — ровно на протянутую руку, сойдет за личное пространство.

— Я и не думал, что ты бываешь такая… — тихо замечает Антон.

— Скучная? — уточняю я, склоняя голову набок. — Или как ты там говорил? Унылая?

— Уютная, — проговаривает Антон, скептической гримасой договаривая “и злопамятная”. Ну, тут, что есть то есть, да…

Я пожимаю плечами.

— Умеешь драть до потери сознания, умей и покормить с ложечки.

— И все-то у тебя получается отлично, да?

— Ну, да, — ухмыляюсь я. Скромность — не мое основное качество, я его даже в резюме никогда не указывала.

— Полежишь со мной?

— А ты не сбежишь? — вырывается у меня из груди. Самое страшное, самое больное…

Он снова покачивает головой. И это, кажется, — последний шаг перед моим прыжком. Головокружительным.

Вниз…

Все-таки — это безумие. То безумие, что заставило меня, будучи абсолютно трезвой, раздеться до трусов в вип-номере ресторана. То, что выжигало меня яростной ревностью все эти дни. Недели…

Я собой недовольна, но я оказываюсь под одеялом в течении нескольких секунд. Меня тянет к нему. Я тянусь к нему. Как не назови это, но держаться нету больше сил… К его губам, к его телу, к нему самому…

Где-то в моем мире тихо плещется боль. На самом донышке.

Жадная, темная, кроющая непроглядным маревом.

И не будь у него исполосована спина, я уже завалила бы его на простыню и устроилась бы сверху, но сейчас этот вариант исключен.

У Верещагина наглые, совершенно невоспитанные руки, но сегодня, после его жертвоприношения я прощу ему и большее, чем просто впиться пальцами в мой бок, прижимая меня к себе.

И все, можно задохнуться от бескрайней, почти пустынной жары.

Хочу его. И все! Сию же секунду. И пусть пеняет на себя. Он мог сбежать. Раньше. Нефиг было тормозить!

Моя пальцы ныряют вниз, сжимают стоящий дыбом член через тонкую ткань. Антон хрипло охает прямо мне в губы.

— Ну что ты делаешь, Ира, — тихонько выстанывает он, — я же сдохну сейчас.

— Что я делаю? — я строю задумчивую физиономию. — А на что похоже?

Я ему дрочу, да. Жадно улавливая каждый рваный выдох, каждый сдавленный стон. Даже близко не подпуская к точке оргазма, нет-нет, раньше меня он сегодня не кончит.

Он такой открытый, почти обнаженный в своих реакциях, и держать его в руках, заставлять вот так задыхаться — о, да, я этого безумно хотела.

— Ира, — в какой-то момент Антон не выдерживает — падает на меня, притискивая к простыне, — я уже не могу, слышишь? Ты хочешь, чтобы я тебя умолял? Какими словами?

М-м-м-м, какая, однако, обнадеживающая эрекция, так и хочется прижаться крепче животом к этим “окаменелостям”…

— Никаких мне слов не надо, — фыркаю я, вжимаясь подушечками пальцев в его бедро, — сейчас ты меня просто трахнешь, мой сладкий, и сделаешь это как следует. На пять звёзд. Как ты не трахал ни одну из своих шлюшек. Ты понял?

— О-о-о, да, — выдыхает Антон кипуче, — слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа…

Черт, мне это точно не снится?

Мне кажется, ещё чуть-чуть, и мной можно будет зажечь костер. А если чуть-чуть потереть в определенном месте — то и маленький город спалить получится.

Антон сдергивал с меня шорты настолько торопливо, что они улетели за пределы кровати и даже сшибли какой-то стакан, который я забыла на подоконнике.

— Трусы забросишь на люстру?

— Да плевать на них, они не помешают, — Антон падает на меня, а я обхватываю его ногами. Только бедра, не выше, я не хочу усугублять. Это и так будет секс через боль.

Мое удовольствие — через его боль.

Что-то у меня в мыслях коротит, срочно нужен хороший электрик. Реально хороший, с дипломом и славой жестокого аудитора. На меньшее я не согласна!

— Вы в ловушке, Антон Викторович, — шепчу я, стискивая его пятую точку покрепче ногами, — бежать собираетесь?

— О нет, — быстрые пальцы касаются моего бедра и отводят в сторону мешающую нам полоску ткани, — я выбираю остаться. Тем более — казнь у меня уже была.

— Никаких пальцев, — тихо шиплю я, когда он касается моей влажной кожи, — сейчас меня интересует только твой член.

— Хорошие новости, — Антон устраивается поудобнее, касается тугой головкой моих пылающих половых губ, — особенно, что только мой.

— Не… — я не успеваю договорить — он просто толкается в мое тело, и меня выгибает от кайфа.

Господи, ну наконец-то…

Не нужны мне никакие прелюдии — прямо сейчас — не нужны. Только он — в моем вечном обоюдовыгодном рабстве.

Где-то там на грани моего сознания хрипит что-то матерное Верещагин. Он аж замер в это свое первое движение, чтобы лишний раз глотнуть воздуха.

Тебе и вправду так хорошо со мной, мой сладкий. Что ты, ты не можешь справиться с ощущениями?

— Такое ощущение, что я сейчас ослепну, — сообщает это чудовище мне исступленным шепотом, а потом двигает бедрами снова. И новый его стон проходится по моей коже морской волной.

Ему хорошо. Со мной. С той, из-за которой он сейчас двигается так медленно, лишь бы не беспокоить спину.

— Ира…

Я хочу запретить ему называть меня по имени. Потому что ну это же невыносимо слушать, как он дышит одним этим «Ира». Невыносимо, я так и кончить могу ненароком. А мне рано!

— Не останавливайся.

— Ни за что, — выстанывает этот паразит и продолжает.

Толчок — и все больше тьмы в моей груди, под веками. Мне кажется, я состою из нее, из этой абсолютной черноты. Клубящейся.

Толчок — и я впиваюсь ногтями в простыню. Могла бы — вцепилась бы в спину, но не могу. Там меня и так было слишком много.

Толчок — и я в который раз ору. Вот именно ору, не вскрикиваю, не издаю стон, никакой фальши и кокетства.

Убью.

Я! Его! Убью!

Нельзя же быть таким…

Нельзя быть таким и при этом не быть моим. Впрочем, ладно, дам ему шанс — он исправляется. Пусть живёт. Только если со мной!

Толчок. Толчок. Толчок.

Он забывается все сильнее. Его движения — все менее осторожные, все меньше он оглядывается на собственную спину. А я… Я лишь жаднее вбираю в себя запах его крови.

Потом — я обработаю его болячки. Сейчас — есть я и он, и ничего больше. Даже имена наши остались где-то там, за границей постели.

Толчок. Толчок. Толчок.

Ему не кажется.

Ему не одному не кажется.

Я слепну тоже. С каждой секундой все сильнее.

Жара ослепляет.

Жара скапливается в тугой ком в груди, а после — взрывается. В затмение.

В горле скребутся кошки… Кто-то слишком много орал сегодня!

Мир собирается из тысячи черных мушек.

— Ты такая чувственная…

Антон дышит мне в шею и касается ее языком. Он не кончил, я чувствую бедром все ту же “твердокаменную” эрекцию.

Взгляд цепляется за всякую фигню. За мою же скомканную футболку на черной простыне.

Господи, как же это все мне сейчас неважно…

Важен язык — сладкий язык, что скользит от моего плеча вверх по шее. Быстро, но без спешки. Неторопливо, но не затянуто. Так бывает?

От его языка будто остаются на моей коже шоколадные дорожки. И мне сладко, сладко каждым клочком кожи, каждой порой тела.

Он будто слизывает с мороженого верхний подтаявший слой. И даже урчит от удовольствия при этом.

— Вкусная? — смеюсь я, а сама понимаю, что начинаю разгораться снова.

Мне было мало один раз… И тот голод по этому поганцу, что я копила столько времени, так просто не утолить.

— Сливочная, — шепчет Антон, — как панна-котта. Такая дивная на вкус, моя госпожа. И жестокая, такая жестокая, м-м-м!

Кому-то дали право слова совершенно зря? Хотя нет, не зря. Всякое его слово — как прохладный поцелуй, коснувшийся раскаленной жарой кожи.

Сейчас сойду с ума…

Я ловлю его губы в свой плен и пью его ровно столько, что из поцелуя он именно что выныривает — жадно хватая ртом воздух. Ныряльщик мой, болтливый…

— Все время забываю, насколько длинный у тебя язык… — шепчу я, а мой большой палец огибает его губы.

— Быть может, моя госпожа позволит ей напомнить, — Антон вкрадчиво улыбается и очень красноречиво сползает по постели ниже. Проводит языком первую сладкую линию на сегодня по моему бедру.

Смотрит на меня выжидающе, ждёт моего разрешения. Мой сладкий — даже поддающийся дрессировке!

— Я только “за”, малыш, — откликаюсь, пропуская пряди его волос между пальцами, — в конце концов, ты же должен заслужить свой оргазм, как думаешь?

У него вспыхивают глаза. Они всегда вспыхивают, когда он принимает вызов.

— Я очень постараюсь, — Верещагин кротко опускает глаза. Я знаю этой кроткости цену, она — оплачена его и моей кровью. Но Антон сам принял условия нашей с ним игры.

И боже, как ему идет быть моим…