Глава 42. Антон

— Ну вот как-то так… — Третьяков замолкает и смотрит куда-то в сторону. В глаза мне он смотреть стремается.

И правильно.

У меня в руке дрожит стакан. И я даже не знаю, что я хочу сильнее — раздавить этот стакан как в каком-нибудь вестерне, или затолкать его в пасть этому болтливому ублюдку.

Он все рассказал. Рассказал Ирине! А потом приехал ко мне с этим своим чистосердечным признанием. Сука!

Чисто теоретически — за чистосердечное признание нужно смягчать наказание.

Будет ли мягким наказанием, если я вырву этому ублюдку его блядский язык?

— Сколько Зарецкий тебе заплатил за это дерьмо? — разглядываю стакан. Все что угодно, лишь бы не глядеть в глаза этому блядскому Иуде. — Ну, давай, Игнат, расскажи, за сколько продал нашу дружбу и партнерство?

Красивый стакан. Чистый. С толстыми стенками. Из него я сейчас уже глотнул виски, разделив его с этим мудилой.

Бля, как бы меня еще не вырвало от подобных осознаний.

— Тох, — Третьяков раздосадованно кашляет, но я не желаю слушать весь этот хренов бред.

— Назови мне сумму и уебывай, друг, — презрительно цежу я сквозь зубы, — прочая твоя болтовня меня не волнует.

В делах бизнеса друзей не бывает?

Кажется, вот сейчас я получаю этому самое твердое подтверждение.

— Никто мне не платил, ясно? — Третьяков качает головой. — Ни одной блядской копейки.

— Ну да, — я брезгливо кривлю губы, — я тебе конечно верю…

Столько усилий… Столько усилий было потрачено на то, чтобы Ира не узнала о моей войне с Зарецким, о тех блядских инспекциях, что принялись прессовать и меня, и Вику тут же, стоило мне послать этого мудака туда, где ему было самое место.

И до сих пор в ушах так и звучит его бесстрастное: “Ты забрал у меня кое-что мое, мажор… Очень для меня ценное. Вернешь — оставлю тебя и твою сестру в покое”.

Нет, мне насрать на это его гнилое “мажор”, нахер мне не надо, чтобы этот конкретный удод меня уважал, но тянет Зарецкий же свои щупальца к Ирине, да еще и её именует своей.

Только уже за это я хочу его угробить. Урыть. Сделать все, чтобы политическая карьера у этого ублюдка смылась куда-нибудь в канализацию. И он сам чтобы тоже утопал в дерьме.

Жаль, что пока получается абсолютно наоборот.

Мне всего-то и надо было — время, развернуться, определить слабые места моего врага, а тут Третьяков, этот чертов Иуда со своей якобы непроданной инициативностью… Влез!

— Тох, — мой почти уже бывший партнер смотрит на меня без особой надежды на понимание, — ты сейчас сам лезешь по самые гланды в то, от чего потом не отмоешься.

Самое занятное, я ведь никому не каялся в том, чем я занимаюсь. Да, обрисовал, что схлестнулся с Зарецким, но при этом напрягал только свои связи в поисках слабого места этого недоноска.

— И какое твое дело, во что я лезу?

Не то чтобы мне было интересно, отчего у нашего Игната Александровича такой длинный нос, но все-таки — если делать вид, что я ему верю, и что сдал он меня от беспокойства.

— Ну действительно, — Третьяков недовольно кривится, — мы же не партнеры, и не друзья совсем, я же не должен беспокоиться о том, как бы ты не нарвался.

Друзья, бляха. Разумеется!

— Ты мне не папочка, Третьяков, — скучающе замечаю я, — ты мне партнер. И скажи-ка, если тебя не купил Зарецкий, то откуда ты вообще знаешь, что мои с ним проблемы из-за… неё?

— А это, по-твоему, неочевидно? — у Игната брови взлетают чуть ли не до линии роста волос. — Ведь это все дерьмо зашевелилось еще до того, как Ирина от нас уволилась. После того, как ты попросил Геныча пробить тебе доступ в Тресс. Еще тогда начались странные мутки, и странные люди начали интересоваться тобой, Тоха. То, что сейчас происходит, — это все следствие очень глубокой подготовки. И ты… Ты сейчас замахиваешься на то, что тебе не по зубам. То, что пустит нас на дно, к чертовой матери.

— Лучше бы тебе заткнуться, Третьяков, — сквозь зубы цежу я. Впору обратный отсчет начинать до того, как Игнат получит по морде, — и вообще лучше бы тебе было заткнуться и не лезть к Ире со своей откровенностью.

— Ничего такого я ей не сказал, — бывший друг качает головой, — только то, что ты воюешь с Зарецким и какими средствами ты это делаешь. Если есть что-то большее — я просто не знаю.

— Вот нахрена? — я отставляю от себя стакан, от греха подальше. — Нахрена ты вмешиваешь в эти разборки мою женщину?

— Твою Доминантку, ты хотел сказать? — жестко перебивает меня Третьяков и критично щурится. — Да, Тох, я знаю об увлечениях Хмельницкой. Всегда знал, Геныч раскололся почти сразу, когда приводил её к нам на работу. И представь себе, я могу заметить разницу в твоем поведении до и после сессии. Сказать тебе, сколько раз ты приходил на работу после порки?

Догадливый какой. Интересно оказывается — оба мои партнера в курсе моих “особых” отношений с Хмельницкой, и обоим похер. Ну… Или не очень.

— Тебя это так беспокоит? — я чуть подаюсь вперед— Уж не тебе ли понимать, Третьяков, что моя личная жизнь к нашему бизнесу отношения не имеет.

— Твоя личная жизнь уже нас поставила раком, — Игнат ударяет по столу ребром ладони, — столько штрафов, сколько за эти две недели, мы за все семь лет на рынке не получали. А ведь это не все методы Зарецкого. Есть еще и гораздо менее законные.

Есть, разумеется. Так, например, в следующий раз поджечь могут не ресторан Вики, а наш офис.

Могут. В теории!

— Ты давно боишься неприятностей, а, друг? — ядовито уточняю я. — К бабкам-гадалкам не бегаешь порчи снимать от тех конкурентов, которых мы утопили?

— Нет, Тох, я не боюсь неприятностей, — измученно откликается Третьяков, — но для неё поставить бывшего саба на место должно быть гораздо проще, чем тебе. Или я плохо знаю Ирину.

Ведь есть же идиоты в этом мире. Нет, я мог ожидать этого прагматизма от Смалькова, он всегда был нашим “холодным рассудком”, сглаживал острые углы, оценивал риски, натягивал уздцы, если нас — молодых да ретивых — заносило. Но Третьяков…

Третьяков всегда был тем, кто поддерживал мою линию. Кто так же, как и я, понимал — без умения рисковать в бизнесе делать нечего. И вот сейчас эта крыса первой сигает с моего корабля.

— Я потребовал разрыва её отношений с Зарецким, — тихо произношу я, будто подчеркивая каждое слово жирной линией, — мне и нужно было с ним разбираться. Не вмешивая её.

— Тох, ты дебил?

Я встаю из-за стола.

Господи, вот дал же боженька партнеров, от души сыпанул.

— С твоим выходом из Совета Директоров разберемся позже, — холодно сообщаю я, — потому что сейчас ситуация такая, что либо я ухожу, либо ты.

— Тох, это не деловой подход.

— Не деловой подход — лезть с нашими делами к моей женщине, — пальцы правой ладони сжимаются в кулак и разжимаются снова, — это — за чертой позволительного, Третьяков. И работать с тобой после этого я просто не смогу. Ты же меня продал. После всего, что было — продал.

И неважно, даже если вдруг Зарецкий и не платил моему “другу”, все равно сути продажи это никак не поменяет. Продал не за деньги, так за отсутствие неприятностей.

— Наташа, входящие переведи на Геннадия Андреевича, я отъеду, — говорю, пропуская Третьякова вперед себя. Игнат притих — видимо, такого эха от своих действий он не ожидал. Хотя, чего он вообще ожидал — после предательства-то?

Вот он — подлинный вкус “партнерства” — с одной стороны, втроем-то мы всяко сильнее, чем поодиночке, с другой — один из участников симбиоза может оказаться… Третьяковым и продаться за половину рубля.

На Смалькова натыкаюсь уже у лифта.

— Подменишь меня? Мне нужно уехать.

— А Третьяков? — недоуменно уточняет Геныч. И мое лицо болезненно сводит. Ага, обычно меня заменял именно Игнат.

— С Третьяковым нам придется разойтись.

— Та-а-ак, — Смальков напрягается сильнее и шагает за мной в лифт, — и что он натворил?

Обрисовываю. Вкратце. Ровно столько, сколько движется лифт с нашего двенадцатого этажа и до первого.

— Тоже считаешь, что мне надо было побежать к своей женщине и попросить её спасти меня от её плохого бывшего? — скептически спрашиваю, глядя на охуевающего Смалькова.

— Ну, Игнат… Допрыгался, инициативный наш, — Геныч чуть покачивает головой, — хорошо, Тох, я тебя понял. Подменю. Дела обсудим позже?

— Да, — сухо киваю я.

Денежные дела никуда не убегут, за половину дня Третьяков никуда свою долю акций не сольет, на то у нас и ЗАО, что кого попало мы к себе не берем.

А еще это означает, что если я хочу избавиться от этого урода — мне придется раскошелиться. Он же назло мне загнет цену.

Вот только это в любом случае ждет.

А все вопросы с Ириной нельзя откладывать на потом. Потом — будет поздно.

Тем более, что я совершенно не хочу, чтобы она видела меня таким, как сейчас.

Проигрывающим.

Проигрывающим не только ей.

Это вообще-то очень эксклюзивная привилегия, да.

Я успокаивал себя тем, что для неё я могу быть кем угодно, но за пределами её квартиры я по-прежнему остаюсь собой. И она это знала. Я был победитель по жизни и проигрывал только ей.

Меня напрягает, что она не звонит. Сама не звонит и на мои звонки не отвечает. Будто разозлилась на то, что я лично не приполз к ней просить о помощи. Будто наказывает меня за это.

Черт, если это так, то я совершенно не представляю, как продолжать с ней отношения.

Потому что…

Просить её о наказании — да, я могу. Принимать эти наказания — о да, с большим удовольствием. Вставать перед ней на колени — это вообще почти привычка. Будто иначе и не бывает. Но это личное. Наше с ней и больше ничье. Она перевернула часть моего мира, она заставила меня принять в себе желание покоряться — ей, только ей и никому больше.

Но свои проблемы я решаю самостоятельно. И не согласен, чтобы хоть что-то менялось в этом вопросе.

И я сам должен разобраться с Зарецким. Тем более — как с ним разберется она и сейчас, когда их отношения уже разорваны?

Она может меня спасти, да, может согласиться на его условия, и это неприемлемо — у меня внутри взрываются кровавые гранаты только от одной мысли об этом.

А что еще?

Зарецкому нужна моя госпожа, моя Ирия. Его не устроит никакой другой исход.

Я — его не вижу.

Но этот вижу предельно ясно. И он меня не устраивает. Он меня настолько не устраивает, что у меня даже фантазии не хватает, насколько мучительную смерть я желаю Зарецкому.

Я еду к ней и я сам не знаю, чего я хочу. Внутри творится какой-то трэш и ад из клочков сумбурных мыслей.

Что, если она согласится на его условия?

Что, если она во мне разочаруется?

Что, если она решит, что Зарецкий нуждается в ней сильнее и выберет его?

И мне бы меньше рефлексировать, но тишина и пустота в автомобильном салоне навевают. Даже радио не помогает.

Господи, наконец-то подъезжаю к дому Ирины, ощущение было — на светофорах чуть не вгрызался в руль от напряжения.

Её машина на месте — уже уехала на другой или еще дома? Мне не повезло, или все-таки я успел?

Но ведь почему-то же она не отвечает.

Я вылезаю из машины.

Сталкиваюсь с Ирой уже нос к носу у самого подъезда.

Сталкиваюсь, как Титаник с айсбергом, с тем же плачевным финалом.

Она — такая бледная, холодная, но такая спокойная — как скальпель в руках опытного хирурга. Она точно знает, что будет делать дальше.

А я — иду ко дну.

По одной простой причине — на плече у Ирины та самая сумка с атрибутикой.

С которой она на моей памяти ездила только к Зарецкому…