Глава 46. Злата

— Замах сильнее!

Она превратилась в шепчущую тень, она не говорит ничего, кроме вот этих коротких инструкций, но даже так для меня ее слишком много.

Мне хочется только плакать и рвать мужа на клочья.

Ты помнишь, милый друг, как мы с тобою в унисон дышали? А сейчас — ты у ног моих, давишься болью…

Я училась быть для него такой, какой ни у кого больше не было. Спокойной. Нежной. Красивой. Идеальной. Он был достоин. Он сводил меня с ума тринадцать лет, до сих пор, ежечасно. Я знала, кто он по жизни, я знала, сколько людей боится одного только звучания имени моего мужа, но со мной… Со мной он был другим. Таким трепетным, таким заботливым. И чтобы ничего не разрушить, чтобы наш хрустальный замок продолжал стоять, я могла не делать некоторых вещей…

Никогда не спрашивать, где он пропадает, ни в коем случае, я не скандалистка. И мой муж не обязан мне отчитываться.

Никогда не поднимать на мужа руку — только вульгарные истерички делают это. Я не буду!

Даже если он является, и на лацкане пиджака находится белый женский волос.

Даже если после этого он напоминает мне неандертальца, который способен овладеть мной там, где найдет.

В библиотеке — прямо в кресле, а было и у книжных полок. И я помню эту близость, когда спина трется о книжные корешки…

В гардеробе? Я частично одета? Совсем не одета? Когда и кого этого смущало? Не его — точно не его.

В ванной? Один раз он даже вышиб защелку у двери от нежелания меня дожидаться.

В саду… Было даже в моей любимой оранжерейной теплице, в которой я выращивала самые капризные виды орхидей.

Я знала, какой он приходит по этим дням недели. Меня устраивало. Я отпускала прислугу в эти дни, нарочно ставила им короткие дни, чтобы нам с мужем никто не мешал. Меня пьянило его возбуждение… Всегда такое алчное, нетерпеливое… Будто дикий зверь, попавший в плен, вдруг вновь избавился от своей узды и ворвался в наш с ним дом.

Я никогда не думала о том, почему это возбуждение у моего мужа просыпается строго по определенным дням недели. И почему всегда, абсолютно всегда, он задерживается с работы в эти дни.

Старалась не думать!

Кто-то назовет это глупостью. Я — хранила спокойствие своей семьи. Кто, если не я?

Мама как-то наняла детектива, притащила мне фотографии, требовала немедленно развестись «с этим развратником», а я… Просто сложила фотографии в тот конверт, в котором их принесла мне мама и швырнула в камин. Не глядя. Это было сложно…

Думать было нельзя. Об этом — нельзя!

И вот — является эта дрянь… Наглая. Самоуверенная. Стерва!

Смеющая говорить мне то, на что я так долго закрывала глаза. То, что я на самом деле тайным уголком сознания знала. Просто не хотела признавать.

Сама по себе — ты своего мужа не заводишь!

Больнее было только сунуть руку под ребра и выдрать оттуда мои легкие без наркоза. Но честнее слов в этой вселенной не придумали. Как я до сих пор дышала? Одной надеждой, ничем иным…

И вот куда это меня привело.

К темной забегаловке в каком-то задрипанном клубе. К тряпкам форменной проститутки, которые я сама (сама!) на себя надела. К моему мужу, скорчившемуся у моих ног.

Он сильный. Умный. Быстрый. Он может встать и выдрать плеть у меня из руки одним движением.

Почему он этого не делает?

Плеть в моей руке будто поет мне серенаду. Я должна её выкинуть, как можно скорее, а я… Я приросла к ней пальцами. Я зачарована. Заворожена гулкими стонами мужа.

Тебе больно, Прош? Правда больно? Подожди, будет больнее!

Жаль — он не может ощутить той боли, той агонии, что рвет меня на части.

Двенадцать лет! Из тринадцати! Принадлежали этим стервам! Таким, как эта!

Двенадцать лет ему было мало одной меня!

— Стоп, пауза… — и я замираю с занесенным вверх хлыстом. В крови кипит горячий жар, жажда. Я хочу! Хочу продолжать. Хочу растерзать мужа до того, как он сбежит от такого чудовища…

Стерва обещала, что после этого, он её забудет. Конечно — я не поверила. Как можно в это поверить? Как можно поверить в то, что после этого — между мной и мужем останется хоть что-то?

Он дышит гулко, жадно. Сколько алых полос на его спине? Десять? Пятнадцать? Я потеряла счет…

Стерва наклоняется к нему, прихватывает за волосы, оттягивает голову назад. Ревность снова накрывает меня ядовитой духотой, и больше всего на свете мне хочется эту проклятую блондиночку убить, удушить, выдергать все волосы по прядочке, но…

Она заставляет его посмотреть на меня.

Он смотрит. Темными, почти бездонными глазами. Какой он бледный… Ему плохо?

Конечно, плохо, после пятнадцати-то плетей… Его, наверное, будет тошнить от жены… Нет, точно, он подаст на развод завтра же…

Завтра!

А сегодня — я спрошу с него за двенадцать лет вечеров в этих борделях!

— Проси продолжения, если ты его хочешь, — шипит стерва, и мне хочется передернуться. Попросить? Да она вообще в своем уме? Разве он будет?..

— Прошу, — он хрипит, будто на взводе, — умоляю, малышка, продолжай…

— Малышка? — на губах стервы расцветает ехидная улыбочка и на меня она смотрит будто насмешливо. Ну, да, эту-то дрянь он именует иначе. С уважением. С трепетом!

Мои пальцы стискиваются на ухе Проши — пока моего Проши — выкручивая его. Вот так, так надо! Как пацана! Чтобы лучше прочувствовал степень своей вины!

Почему ты заставляешь меня это делать, милый? И… Милый, почему мне так хорошо делать это с тобой?

Не те вопросы, что сейчас нужны…

— Как ты меня назвал? — ярости во мне кипит настолько много, что ею можно затопить пару небольших европейских стран. — Что я тебе говорила?

— Прости, прости меня, госпожа, — он почти скулит это, — продолжи, прошу, госпожа.

Меня уговаривать не надо. Я — с радостью, но…

— Он плохо просит, — мурлычет стерва, — пусть попросит, как следует!

Я разжимаю пальцы, позволяя мужу чуть расслабить спину. Но он все равно смотрит на меня. Почти не моргая и жадно дыша.

Встречаю жесткий взгляд кошачьих глаз стервы. Она не говорит мне ни слова, но почему-то я понимаю, чего она от меня хочет. А может, этого хочу и я, просто не могу в этом признаться?

— Проси меня, — мне кажется — в меня вселился демон, и это именно он сейчас так яростно шипит в лицо Прохору Зарецкому, — проси, как следует, пес.

Я никогда! Никогда так не называла мужа. Я вообще ни разу не повысила на него голос. Некоторые мои подруги спрашивали, не называем ли мы с Прошей друг друга по имени-отчеству, как в старомодных женских романах, до того все чинно у нас с ним было.

Они — закатывали истерики, обижались, уезжали к маме, били посуду, благо мужья точно могли не заморачиваться стоимостью почившего сервиза.

Ну, вот, кажется, сейчас я их всех догоню. И обгоню с запасом.

Самое потрясающее — я не вижу гнева на лице мужа.

Он никогда не терпел оскорблений. Задень Прохора Зарецкого хоть словом — и он разотрет тебя в порошок, на коленях будешь вымаливать прощение, лишь бы тебя не добивали, а сейчас он падает к моим ногам, касается лбом носков красных туфель. Подрагивающие пальцы касаются лодыжек. Бо-о-оже, что за ощущение…

И как я соскучилась по нему… У нас не клеилось больше месяца, что-то было не так, он замыкался в себе все сильнее, от недели к неделе. Стал резче, несколько раз при мне срывался на кого-то во время телефонных разговоров… Между нами холодело. Мне было страшно, я чувствовала, что вот-вот его потеряю.

И вот… Его руки трепещут, прикасаясь к моей коже…

Я опускаю ногу ему на плечо, заставляя прижаться к полу плотнее.

Он виноват. Он должен отрабатывать свою вину! И чем больше он расстелется, тем больше шансов, что все-таки я обдумаю вопрос, стоит ли вообще его прощать.

Боже, боже, я чувствую, как теплые губы мужа касаются моей лодыжки… Я бы, наверное, лишилась чувств, если бы не те демоны, что бесновались в моей крови. Вот им — им было все как надо.

Да. И даже это для него, предателя — одолженье! Но я так хочу, поэтому — так и будет!

Мне хочется шепнуть: «Еще», — но он еще не заслужил, чтобы я вообще к нему обращалась. Тем более, что он продолжает сам. Снова и снова целует мою ногу, что давит на его плечо. В косточку лодыжки, и ниже. Подобострастно лаская мою кожу языком.

Черт возьми, а вот это мне даже очень нравится… Не моим демонам. Мне самой.

— Золотая моя, — хриплый шепот гулко отдается где-то в самой глубине моей души, — моя невозможная, моя дивная госпожа, Злата…

Это он мне. Мне! Не этой стерве-блондиночке, а мне…

Я хочу улыбнуться этой дряни как-нибудь уничижительно, потому что сейчас он хочет меня, но потом понимаю, что смотрит она на меня — только на меня и удовлетворенно улыбается. Будто её все происходящее и не задевает.

Они же любовники, нет? И снова от этой мысли меня одолевает ревность. Отчаянная. Ядовитая. А блондиночка же только качает головой. Укоризненно. Будто я отвлеклась.

Хотя… Я и вправду отвлеклась…

— Продолжи, любовь моя, — шепчет Зарецкий, ластящийся к моим ногам, — я молю тебя. Продолжи без жалости. Воздай мне… За все.

Он будто чувствует то море чистой кислоты, в котором тонет сейчас моя душа. И пусть мне больно, ужасно больно от мысли, что ему была нужна вот эта дрянь, но сейчас, сейчас я лишь сильнее сжимаю рукоятку хлыста.

Сегодня — он мой. И она к нему не прикоснется! Больше ни разу!

Первый мазок плети ложится на спину моего мужа. Удар выходит резким, сильным, он вздрагивает, подавляя вскрик.

Мы начинаем второй раунд.

В этот раз — мне не нужны ее комментарии. Я обхожусь без них, сама справляюсь с тем, чтобы плеть вгрызалась в спину Зарецкого с жадностью, с голодом, так, чтобы вырывать из его глотки вскрики. Один за другим.

В этот раз — для меня нет никого. Ни блондиночки, ни её Антона. Только Проша, только мой муж, его спина и его голос.

Продолжи. Без. Жалости!

Я не останавливаюсь даже, когда он просит об этом. Нет!

— Ты должен ответить, — рычу я и снова плеть падает на его спину, — и ты ответишь мне, пес!

Его просьб о пощаде становится больше. Плевать. Плевать! Я — паршивая жена и буду еще хуже. Я буду той, что после развода будет являться Прохору Зарецкому в кошмарах, но он хотя бы меня не забудет.

Тьма расходуется по капле, по глотку, и в какой-то момент я иссякаю. И хлыст падает на пол, выскользнув из моих ватных пальцев. Мое лицо пылает. Я плакала… Внезапно! Не чувствовала ни единой из тех обжигающих слез.

Муж уже не просит пощады, но его спина мелко подрагивает. Я хочу его коснуться — но мне страшно, я не вижу ни единого участка, где могла бы это сделать и не причинить ему лишнюю боль.

Моего плеча касается осторожная рука. Будто током ударило.

Я дергаюсь, оборачиваюсь, встречаю прямой взгляд… Ирины, да? Кажется, её Антон называл её так.

Сил дальше именовать её стервой у меня нет. Она — монстр, она разбудила моего монстра, но почему-то плохо получается считать её и дальше моим врагом.

Враг не устроил бы мне вот этого с моим же мужем.

— Сядь на кровать, — Ирина дергает подбородком, — подыши. Тебе нужно.

— А он, — я опускаю глаза на Прошу. Он вообще никак не реагирует, хотя вроде бы должен, я больше не делаю ему больно…

— Я им займусь, — моя собеседница понимающе улыбается, — переведи дух. Первая сессия — это непросто по послевкусию. Я помню.

Самые человеческие эмоции, что я видела сегодня на её лице — это вот это понимание с легким налетом сочувствия. Наверное, именно поэтому я все-таки шагаю к кровати и оседаю на неё, ощущая слабость во всем теле.

Что я сейчас сделала?

Ирина же склоняется к моему мужу, прихватывает его за плечи, практически силой заставляет встать на четвереньки, заглядывает в лицо.

Ну, хоть не до бесчувствия я его запорола… Чуточку легче.

Я чувствую себя виноватой. Ужасно! Я зря поддалась порыву, зря выпустила это…

— Боже, как ты его размазала, а! — с искренним восторгом замечает Ирина, и я не понимаю даже, в чем причина таких эмоций. — За год я три раза только отправляла его в сабспейс. Три! У него очень высокий болевой порог, так просто его в транс не введешь. А ты — с первого раза! Детка, ты просто космос. Удивительно, что ты столько времени держала все это в себе!

Я не все понимаю, что она сказала, и чувства вины становится больше…

— Он просил пощады… — я произношу это с сожаленьем, — я не остановилась.

— Он не всерьез, — хладнокровно замечает Ирина, — ни единого оговоренного стоп-жеста я не видела. А просьбы о пощаде — тоже часть сессии. Он обожает ощущение безысходности. Это добавляет остроты его наказаниям. Ты не стала его жалеть — и собственно это доставило ему еще больше.

Все еще понимаю не все, но почему-то становится чуточку легче — видимо, это магия спокойствия Ирины. Она — точно знает, что происходит. И я — на самом деле тоже хочу быть такой — уверенной, свободной… Такой, в которой он бы нуждался настолько, что добивался её всеми возможными средствами.

Я все еще ревную… Все-таки видеть любовницу своего мужа — это не то испытание, которое себе пожелаешь. Даже если любовница благородно тебе уступает. Это даже слегка оскорбительно…

— Знаешь, почему я все это затеяла? — Ирина поднимается на ноги, чтобы взять с кресла плед и осторожно прикрыть им плечи моего мужа. — Серьезно, я все жду этого вопроса, но никак его не дождусь.

— И почему? — сипло спрашиваю я, хотя это вообще не тот вопрос, что меня интересует. Но все-таки, почему любовница моего мужа вдруг сочла его недостойным своей персоны?