Глава 7. Ранель

Двенадцать лет назад.

Маму взяли на работу. Теперь она будет помогать по хозяйству в доме какого-то безумно богатого дядьки.

Когда родительница сообщала мне эту новость, то плакала и улыбалась одновременно. Я, если честно, не понимаю, как можно радоваться и вместе с тем грустить, но у женщин, видимо, в принципе более широкий спектр эмоций. Маму вдохновляла возможность заработать денег, но и прощаться с привычным местом ей было нелегко. Все же мы прожили в храме несколько лет. И временами даже по-своему были счастливы.

В день отъезда мама собирает наши скудные пожитки в холщовый мешок, и я, сжав ладонями края, закидываю его за спину. Мы бредем по длинным, тускло освещенным коридорам храма и прощаемся со всеми, кто встречается нам на пути. Псаломщик, казначей, уборщица, продавщица из иконной лавки – мама одинаково мила с каждым и для каждого находит доброе слово. Наверное, поэтому ее здесь так любят.

Родительница замирает у иконы Богородицы и принимается креститься, бубня молитву себе под нос. Стоя за ее спиной, я тоже по привычке совершаю крестное знамение, хотя, признаться откровенно, не испытываю никаких возвышенных чувств.

Наверное, это странно слышать от человека, который до недавнего времени жил в храме, но я не слишком религиозен. Как-то пару лет назад я пробовал разговорить священника, задавая ему интересующие меня вопросы, но вразумительных ответов так и не получил.

Алексей Павлович не смог объяснить, почему болеют и умирают невинные дети. Почему по отношению к кому-то Бог суров и справедлив, а для кого-то снова и снова делает поблажки. Как совместить восхваляемое христианством смирение и столь высоко ценимое среди сверстников умение постоять за себя. Как не потерять веру, когда жизнь наносит удар за ударом.

Короче говоря, ежедневно контактируя с религией, я все больше и больше склонялся к мысли, что в церкви все специально устроено так, чтобы у прихожан формировался комплекс вины и неполноценности. Ну, сами посудите! Народ призывают соблюдать уйму запретов и табу, но жить с этими ограничениями практически невозможно. Поэтому и приходится бесконечно грешить. А потом винить себя, каяться и ждать прощения.

Люди ходят на исповедь еженедельно, но в их жизнях годами ничего не меняется. Какой тогда в этом прок?

Пока мама «разговаривает» с Девой Марией, я подавляю зевок и, озираясь по сторонам, делаю глубокий вдох. Что мне действительно нравится в церквях, так это запах. Можете не верить, но у каждого собора, храма и даже маленькой часовенки есть свой собственный душистый портрет, составленный из множества ароматных мазков. Например, в «нашем» храме это ладан, мирра, свечной воск и немного лаванды, которой приправлена вода для крапления.

– Все, сынок, пойдем, – негромко говорит мама, переводя на меня влажный от молитвы взгляд. – Нас уже ждут.

Дорога до дома богача, как я мысленно величаю маминого нового работодателя, занимает чуть больше часа. Мы минуем редкий лесок, огораживающий храм от городской суеты, проходим через центральную площадь и минут двадцать плетемся по так называемой Ключинке, благоустроенному частному сектору, где живет высшая прослойка общества.

Я и раньше бывал в этом райончике и видал немало роскоши, но особняк Каримовых поистине поражает воображение. Это гребаный двухэтажный дворец, от одного только взгляда на который потеют ладони и предательски сосет под ложечкой.

Потупив голову, смотрю на ободранные носы своих изношенных кроссовок и впервые в жизни остро ощущаю собственную ущербность. На фоне окружающего великолепия наша с мамой нищета как никогда ярко бросается в глаза.

Мы не из этого мира. И находимся здесь только потому, что богачи сами не чистят свои сортиры.

– Здравствуйте! Вы же Ольга? – к нам приближается женщина в аккуратном белом передничке.

– Добрый день, да, – кивает мама. – А это мой сын, Ранель.

– Очень приятно, – женщина проходится по мне вежливым, но прохладным взглядом и снова фокусируется на матери. – Напоминаю, что меня зовут Инесса. Мы с вами общались на собеседовании. Пойдемте, я покажу вам место, где вы будете жить.

Домик для прислуги представляет собой небольшое, но вполне уютное одноэтажное здание. Здесь есть несколько спален, туалет и даже душевая. По сравнению с мастерской в храме отведенная нам с мамой комната – натуральные хоромы. С трудом верится, что отныне мы будем спать на настоящих кроватях, а не на прохудившихся матрасах, брошенных прямо на пол.

– Ну что ж, осваивайтесь и приводите себя в порядок, – инструктирует Инесса. – К рабочим обязанностям приступаете завтра с самого утра. Поэтому в шесть ноль-ноль жду вас на кухне.

– Хорошо, – немного смущенно отзывается мать. – Спасибо вам.

Инесса озаряет нас дежурной улыбкой, а затем оставляет наедине.

– Ну вот, это наш новый дом, – провозглашает родительница, осторожно присаживаясь на краешек кровати. – Как тебе тут, Ранель? Нравится?

– Угу, – отвечаю я, приближаясь к небольшому створчатому окну. – Прикольное место.

Внезапно мой взор, бесцельно блуждающий по огромной придомовой лужайке, цепляется за маленькую розовую фигурку вдали. Подавшись вперед, облокачиваюсь на подоконник и напрягаю зрение: кажется, это девочка. Да-да, точно. Прыгающая на скакалке девочка в нарядном малиновом платьице.

Она вся такая легкая и воздушная, что уголки моих губ сами собой ползут вверх. Смотрю на нее – и во все тридцать два щерюсь. Потому что прыгает классно. Потому что платье у нее красивое. Потому что темные волосы на ветру живописно развеваются…

– Ранель, – мамин голос выдергивает из радужных мыслей, – тебе надо помыться и постирать одежду. В грязном тут не ходи. А то хозяин заругать может.

– Ладно, ма.

– Ну иди! Чего стоишь? – торопит она. – Душ прямо по коридору и налево.

Нехотя отлипаю от окна и принимаю из маминых рук чистое полотенце. Я все еще не понял, нравятся мне происходящие перемены или нет. Но отчего-то кажется, что жизнь в новом доме будет куда веселее, чем в храме.

___ В следующей главе я выложила визуал главных героев для тех, кто еще не видел. Листаем