Глава 18. Юля

Спустя неделю после событий в Москве

– Лев, приветствую, – произносит отец и мне приходится приложить максимум усилий, чтобы не крутануться на сто восемьдесят градусов.

Кожу на спине пощипывает, но я продолжаю изучать историю Драматического театра, достойно оформленную в позолоченные рамки. Хорошо, что в нашей семье поход на спектакль считается чем-то вроде особой традиции и принято наряжаться, как на похороны к английской королеве дальним родственникам. Дорого-богато, но не совсем мрачно.

– Добрый вечер, Андрей, Анастасия, – вежливо здоровается Демидов, игнорируя моё присутствие. – Как поживаете?..

Нудила чертежная!

– Даночка, отлично выглядишь. Изумрудный цвет стопроцентно твой.

Вздрагиваю от голоса мамы и всё-таки разворачиваюсь. Не изумрудный, а болотный. Самое то для жабы.

– Здрасьте, – произношу с наигранным весельем. – Вы тоже просвещаться, Лев Викторович?

– Ю-ля, – мама меня осаживает, а Айсберг вообще не реагирует. Всё, как и обещал.

Там, в тишине московской ночи, он сказал, что всё останется по-прежнему. На пары я пока не ходила, но его поведение в эту минуту кажется вполне логичным. Подумаешь, видели друг друга голыми, и я мастурбировала, глядя на его толстый член.

Ничего особенного, правда?

Теперь просто забудь, Юлька, и отвечай на его взгляд светской улыбкой.

– Да вот, выдернула своего работягу, – щебечет «Даночка», пробегаясь пальцами по широкому предплечью спутника.

Своего?.. Чёрт.

Снова отшатываюсь к спасительной стене. Буквы размываются от застрявших в глазах слёз, но я изо всех сил держусь. В ушах непрекращающийся гул, в душе шквал невысказанных, болезненных эмоций.

Как раньше больше не будет.

Неужели, он такой глупый и этого не понимает?..

– Пойдём, Юль? – спрашивает мама, когда мы остаемся одни.

– У меня голова разболелась, – говорю, еле слышно. – Я домой поеду.

– Как домой? Ты ведь так хотела после болезни наконец-то куда-нибудь выйти. Платье выбирала, с укладкой и макияжем заморочилась.

Действительно, наряд пришлось поискать. За последнюю неделю я похудела ещё больше, поэтому даже «икс-эс» сейчас болтается на мне как на вешалке. Скоро буду покупать одежду в «Детском мире».

– Видимо, рано мне ещё… В люди выходить, мам…

Напяливаю сумку на плечо и выискиваю как бы пройти к лестнице.

Очередной провал.

– Хорошо, Марат тебя отвезёт, – кивает папа, извлекая из внутреннего кармана пиджака мобильный.

Мама растерянно смотрит то по сторонам, то на отца, тот судя по лицу расстраивается и тяжело вздыхает.

Всхлипываю горько, не могу я… Не могу себя заставить сидеть в одном зале с ними. Видеть его в антракте или по окончанию спектакля наблюдать, как Дана садится в его машину, и Лев Викторович везет её к себе.

Осознание, что он прикасается по ночам к Морозовой, ласкает её руками и языком, а меня и пальцем не задел, больно выкручивает каждый нерв на теле. Выворачивает наизнанку и без того растерзанную душу.

Он… мой.

Просто об этом никто не знает. Это тайна умрёт вместе со мной, потому что рассказать её кому-то, значит смириться с неудачей. И с тем, что это правда.

Есть только один человек в мире, который знает, что ночь в Москве я провела в номере нашего преподавателя по архитектурно-строительному черчению.

Это староста.

Она поняла всё сама, когда на завтраке Рудаков громко спросил: «Как спалось, девчонки? У вас в номере тоже окна на дорогу выходят?». Я растерянно посмотрела на Мухаметову, а та, незаметно мне кивнув и удивленно взглянув на невозмутимое лицо Льва Викторовича, тут же ответила Алану, что окно нашего номера упирается прямиком в глухую кирпичную стену. Стену, которую я лично в глаза не видела.

Больше мы к этой теме не возвращались, но где-то в глубине души чувствую, что надо поговорить с Галей. Всё объяснить, чтобы она не надумывала лишнего.

Он «мой»… Но моим никогда не будет.

Свалившийся мне на голову в Москве инсайт, что он не любит и никогда не полюбит, стал таким мучительным, таким отравляющим всё внутри… Мой организм ему сдался и сразу по прилёту я слегла.

Фолликулярная ангина. Штука неприятная, всё горло покрывается болячками так, что даже разговаривать не можешь.

Кстати, психолог бы обозначила, что моё заболевание с точки зрения психосоматики носит вполне объяснимый характер – невысказанные эмоции всегда оседают либо на губах в качестве простуды, либо дальше – в горле.

Добравшись до дома, переодеваюсь в пижаму, оставляю свет включенным и ложусь в постель.

К сожалению, чуда не произошло, из Москвы я снова привезла с собой кошмары. Они словно невидимой нитью ко мне привязаны… Ночь в гостинице – единственная, когда я спала спокойно.

Это удивительно!

Даже видения боятся Демидова.

Подбираю ноги под себя и обнимаю Котлетку. Носом зарываюсь в её мягкие складки на шее. Пахнет специальным шампунем и, кажется, моими слезами.

– Эх, Котлетка. И что мне теперь делать?..

Вместо ответа она тычется мордой в моё лицо.

– Блин, у тебя слюни, – смеюсь, вытираясь и тянусь к вздрагиващему телефону.

Щеки опаляет жар, когда вижу номер, с которого поступило сообщение.

Айсберг: «Как ты себя чувствуешь, Юля?»

Тут же представляю его сидящим в зале рядом с Морозовой и набирающим украдкой мне СМС.

«Все хорошо, спасибо, Лев Викторович» – набираю официальный ответ.

Гипнотизирую мерцающий экран. Проходит минута, вторая, пять, десять…

Тишина.

Чуть с кровати не соскакиваю, когда спустя полчаса вибрирует телефон. Вместо обычного сообщения, Демидов решил продолжить общение в Телеграме.

Ты похудела. Я думал, просто простыла?

Ангина была

Сейчас лучше?

Да, спасибо, Лев Викторович

Хорошо. В понедельник выходишь на занятия?

Да, конечно. Я уже поправилась

Почему тогда со спектакля ушла?

Черт. Об этом я как-то не подумала. Он что, разговаривал с моими родителями? В чат прилетает новое нетерпеливое сообщение.

???

Просто голова разболелась от звуков

Каких звуков, Юля? В фойе было тихо.

Закатываю глаза. Вот пристал, зануда. Пока я кусаю губы, пытаюсь придумать остроумный ответ, Лев Викторович решает не ждать:

Ладно. До понедельника.

Разочарованно перечитываю нашу переписку и захожу в профиль под именем Leon, чтобы посмотреть фотографию. На ней Демидов запечатлён со спины. Всё те же бугристые мышцы и загорелая кожа, узкая талия. Внизу живота собирается приятное тепло. Поверить не могу, что видела всё это вживую.

– И не только это, – бормочу про себя, вспыхивая.

Снова возвращаюсь в чат и печатаю:

Лев Викторович

Да, Юля?

А вы любите французскую кухню?

Хм… терпеть не могу. А что?

Да так… ничего.

Задерживаю дыхание и с радостью расцеловываю Котлетку. Устроившись в кровати поудобнее, прощаюсь с Демидовым:

Спокойной ночи, Лев Викторович

Спокойной ночи, Юля. Больше не болей.

Улыбаюсь, как влюбленная идиотка, и отправляю телефон под подушку.

Закрыв глаза, шепчу:

– Выкуси, Морозова. Так-то. Жаб он терпеть не может…