Глава 27.

— Ты, — он ткнул в Алену, — успокойся. А ты, — он повернулся ко мне, — не провоцируй.

— Я провоцирую? — я вытерла разбитую губу тыльной стороной ладони. На пальцах осталась кровь — значит, рассекла, когда она меня зацепила. — Она пришла в мой дом! В мой дом, Дима! Ты понимаешь или нет?

— Это наш дом. И пришла она ко мне и Варе, — устало повторил он, и в голосе его было что-то такое, от чего у меня мороз пошел по коже. — Всю жизнь вы делили. Игрушки, родителей, меня. И никогда не могли поделить по-человечески.

Я замерла.

Что он сказал?

«Всю жизнь делили меня»?

Я смотрела на него, пытаясь понять. Он выглядел спокойным — слишком спокойным. Как будто сказал что-то обыденное, само собой разумеющееся. Как будто не он только что перечеркнул семь лет моего брака одной фразой.

Но Алена его не слушала. Она кричала, размахивала руками, плевалась оскорблениями.

— Это ты виноват! — орала она, наступая на него. — Ты! Если бы ты тогда, перед свадьбой, выбрал меня! Если бы не струсил! Если бы не боялся мамочки и ее одобрения!

— Алена, прекрати…

— Не смей меня останавливать! — она уже почти плакала, но продолжала кричать, срывая голос. — Ты обещал мне! Ты говорил, что разберешься! Что скажешь ей правду! А ты вместо этого женился! Ты сволочь, понял? Я молодая дура была! Послушала тебя! Сделала вид, что между нами ничего не было!

Она замолчала. Всхлипнула. А потом вдруг заплакала — тихо, по-бабьи, опустив плечи, уронив голову. Из грозной, орущей фурии она превратилась в маленькую, жалкую, потерянную женщину.

— Я ведь люблю тебя и всегда тебя любила, — сказала она, глядя на Диму сквозь слезы. — Любила. Всегда. Еще до вашей свадьбы.

Я шокировано прикрыла рот рукой.

Дима молчал. Дышал тяжело, с хрипом. Его лицо было серым.

— Ну что я мог поделать? — сказал он — и в голосе его было столько усталости, что я вдруг осознала: он не притворяется. Он не играет. Он правда раздавлен. — Если я всегда любил вас обеих?

Комната закачалась.

Я не поняла сначала, что это со мной — то ли давление скакнуло, то ли земля ушла из-под ног. Я зашарила рукой по стене, вцепилась пальцами в холодный косяк, чувствуя, как мир плывет и все расплывается перед глазами.

Что он сказал?

Всегда?

Обеих?

— Что? — выдохнула я. Это было даже не слово — просто звук, хриплый, больной.

— Что? — переспросила Алена сквозь слезы. Она перестала плакать, замерла, глядя на него расширенными глазами.

Он смотрел в пол. Плечи опущены, руки висят плетьми, пальцы чуть подрагивают. Он казался маленьким и жалким — этот огромный мужик, который еще вчера кричал, угрожал, требовал. Сейчас он был просто тенью себя.

— Всегда? — я не узнала свой голос. Он был чужим, тонким, срывающимся, — ВСЕГДА? И до свадьбы?

Он не ответил.

Молчал. Смотрел в пол. Даже не поднял головы.

— Дима, — я шагнула к нему, — Я тебя спрашиваю. И до свадьбы? Когда мы только встречались? Когда ты сделал мне предложение? Когда мы выбирали кольца и платье, и гостей приглашали? Ты уже был с ней? Ты уже спал с моей сестрой?

— Полина, — начал он, поднимая руку, будто хотел меня остановить, но я не дала.

— Отвечай! — закричала я. Так громко, что звон пошел по ушам. В глубине квартиры снова заплакала Варя — проснулась от шума, но я не могла остановиться. — Отвечай, пока я не сошла с ума!

Он поднял глаза. В них была тоска. Бесконечная, выматывающая тоска. Такая, какая бывает у людей, которые смотрят в окно тюремной камеры и понимают, что выхода нет.

— Мы… это началось за полгода до свадьбы, — сказал он еле слышно. — Я не хотел. Но вы такие похожие… такие разные… я запутался.

За полгода до свадьбы.

Я перестала дышать.

Полгода. Полгода до того дня, как я надела белое платье и сказала «да». Полгода до того, как я была самой счастливой на свете. Полгода до той сцены в спальне, которую я приняла за случайность.

А он уже был с ней. Он уже ее трогал. Целовал. Спал.

— За полгода? — прошептала Алена. Ее лицо было бледнее бумаги, губы тряслись, в глазах — шок. — Ты сказал мне, что любишь меня, когда вы уже объявили о помолвке! Ты сказал, что это я — твое счастье. Что с ней ты для дела! Что разведешься!

— Я врал, — сказал он, и голос его сломался. — Вам обеим врал. Себе врал. Я не знал, что делать. Я не мог выбрать. Вы обе были… такими… Я хотел вас обеих.

Я прислонилась к стене. Полгода до свадьбы. Полгода. Я плакала от счастья, когда он сделал предложение. А он в это время… он… с ней… с моей сестрой…

— Ты спал с ней до нашей свадьбы? — спросила я. Голос звучал ровно, но внутри все рушилось, перемалывалось в пыль. — Ты уже был в ее постели, когда называл меня невестой?

Он молчал.

— Ты спал с ней в моей квартире? В нашей будущей спальне? На кровати, которую мы вместе выбирали?

— Полина, это было давно…

— Сколько раз? — я закричала, не узнавая себя. — Сколько раз ты трахал мою сестру до того, как надел мне кольцо на палец?

— Не считал, — буркнул он, отводя глаза.

— Не считал! — я засмеялась, но смех вышел истеричным, лающим, страшным. — Он не считал! Ты понимаешь, Алена? Он не считал! Для него это был просто спорт! Развлечение!

Алена стояла, глядя на него. В ее глазах горело пламя. Надежды? Презрения? Осознания? Я не понимала.

— Ты чудовище, — сказала я. — Ты не человек. Ты самая большая ошибка в моей жизни.

— Я знаю, — он не спорил. Стоял, смотрел в пол, и даже не пытался оправдаться. Это было хуже, чем если бы он врал. Гораздо хуже.

— Ну а я? — Алена бросилась к нему, вцепилась в его футболку, трясла изо всех сил. Он даже не шелохнулся. — А я? Что я тебе? Игрушка? Развлечение? Запасной аэродром?

— Алена, не надо…

— Молчи! — она оттолкнула его. Он пошатнулся, но устоял. — Я из-за тебя сестру потеряла! Из-за тебя! Ради тебя я пошла на предательство! Ради тебя я стала чудовищем в глазах мамы! А ты… ты всегда любил нас обеих? Мне врал?

— Я правда люблю вас обеих. По разному… — повторил он. И в этом повторении было что-то механическое, заученное. Мантра, которой он успокаивал сам себя.

Я смотрела на них — на его растерянное, осунувшееся лицо, на ее искаженное ненавистью и болью, на его дрожащие руки и ее трясущиеся плечи. И чувствовала только одно — пустоту.

Черную, бездонную, высасывающую все силы.

Он спал с ней до свадьбы. Он врал мне все семь лет брака. Каждый поцелуй, каждое «я тебя люблю», каждое прикосновение — все было ложью. С самого начала. С первого дня.

— Убирайтесь, — сказала я. — Оба. Вон из моей жизни. Навсегда.

— Полина, — он шагнул ко мне, протянул руку, и я отшатнулась.

— Не подходи! — я выставила руку вперед, защищаясь. — Не смей ко мне прикасаться. Никогда. Ты слышал? Никогда. Ты умер для меня. Оба вы умерли.

— Полина, мы можем поговорить спокойно…

— Вон! — закричала я. — Вон оба! И чтобы я больше никогда вас не видела. Ни тебя, ни тебя. Если ты еще раз приблизишься к моей дочери, я заявлю в полицию. Если ты еще раз позвонишь или напишешь — я подам на лишение родительских прав. Ты меня понял?

Он стоял, поджав губы. Наверное, не ожидал. Думал, я сломаюсь? Думал, я буду плакать, умолять, просить? Нет. Слез не осталось. Всё выжжено.

Алена смотрела на меня. На Диму. Снова на меня. В ее глазах была такая боль, что мне почти стало ее жаль. Почти.

— Ты права, — сказала она вдруг. Голос сел, слова выходили с хрипом. — Тебе он не нужен. Зато нужен мне. Я буду ждать тебя дома, Дима. Я всегда буду ждать тебя…

Она развернулась и вышла. Не оглянулась, не замедлила шаг. Только дверь подъезда громыхнула внизу, и я услышала, как она побежала по лестнице вниз.

Дима стоял посреди прихожей, молчал какое-то время.

— Я сейчас соберу вещи, — сказал он. — И уйду.

— Уходи, — повторила я.

Я не смотрела, что он собирает. Прошла в спальню, закрыла дверь. Прислонилась спиной к холодной деревянной створке. Закрыла глаза.

Сердце колотилось где-то в горле. В ушах звенело. На губах — привкус крови и соли.

Он спал с ней до свадьбы.

Мы выбирали платье, а он спал с ней. Мы репетировали первый танец, а он думал о ней. Я шла к алтарю с улыбкой, а он, наверное, смотрел мне в спину и представлял ее лицо.

За полгода до свадьбы.

Мне захотелось выть. В голос, по-звериному, так, чтобы стены дрогнули. Но внутри было пусто.

Из коридора доносились звуки — он ходил туда-сюда, открывал шкафы, складывал вещи в сумки. Я слышала, как дважды что-то упало, как он выругался, тихо, сквозь зубы.

Потом щелкнул замок входной двери. Потом — тишина.

Он ушел.

Я сползла по двери на пол, обхватила колени руками.

Вспомнила нашу свадьбу. Как он смотрел на меня. Как говорил: «Ты — моя жизнь». Как целовал — в губы, в лоб, в руки. А за час до этого, может быть, целовал ее. Сжимал в объятиях. Шептал те же слова.

Я закрыла лицо ладонями.

Тихо заплакала. Слезы все же потекли горячими ручьями, капали на колени, на руки, на пол. Я не вытирала их. Пусть. Пусть вытекут все, до последней капли.

В дверь постучали — тихо, робко.

— Мама, — это была Варя. Она проснулась, выбралась из своей кроватки и теперь стояла за дверью. — Мама?

Я поднялась. Вытерла лицо дрожащими руками. Сделала глубокий вдох. Открыла.

Варя стояла на пороге — маленькая, растерянная, в пижамке с единорогами, с растрепанными косичками.

— Мама, а где папа?

— Папа ушел, — я присела, обняла ее, прижала к себе. — Папа больше не будет жить с нами.

— Гулять? — спросила она, и в ее детском вопросе было столько серьезности, что я не выдержала — усмехнулась сквозь слезы.

— Да, солнышко. Такой большой, а все никак не нагуляется.

Она помолчала секунду, потом обняла меня за шею, прижалась щекой к щеке.

— Мама, — прошептала она. — я тоже хочу гулять.

Я закрыла глаза. Вдохнула запах ее волос — детский шампунь, молоко, что-то теплое, родное.

Моя дочь. Моя девочка. Единственное, что осталось у меня настоящего.

— Всё хорошо, малышка, — сказала я. — Всё будет хорошо.

Я не знала, будет ли. Но ради нее я сделаю всё, чтобы это было правдой.