Глава 31.

Стояла у подъезда. Хотелось немного подышать, успокоиться. Ветер трепал волосы, холод пробирался под куртку, но мне было жарко. Я смотрела на дорогу, на каждую проезжающую машину, и внутри всё сжималось от ожидания.

«Что я делаю? — думала я. — Зачем я ему позвонила? Сейчас приедет, будет смотреть на меня этим своим тяжёлым взглядом, а я буду краснеть как школьница. Идиотка. Какая же я идиотка. Разводилась, потом дралась с сестрой, теперь звоню чужому мужику и требую, чтобы он решал мои проблемы. Когда это я стала такой?»

Через десять минут во двор въехал огромный чёрный внедорожник. Я узнала его сразу — такой же основательный, тяжёлый, как сам хозяин. Двигатель заурчал и стих. Дверца открылась.

Андрей вышел из машины.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Высокий, широкоплечий, в тёмной куртке, расстёгнутой на груди. Он двигался тяжело, уверенно, как будто земля под его ногами принадлежала ему по праву. Короткая стрижка, жёсткая челюсть, глубоко посаженные глаза — сейчас они были настороженными, почти злыми. Каждый его шаг отдавался у меня где-то внутри.

Он подошёл ближе, и я почувствовала запах — мужской, терпкий, с нотками кожи, табака и морозного воздуха. И чего-то ещё, что заставило меня втянуть носом воздух и тут же себя одёрнуть.

Боже. О чём я вообще думаю?

— Рассказывайте, — сказал он, остановившись напротив.

Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела. Мне пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в лицо — такой он был высокий. И от этого близкого, тяжёлого взгляда у меня перехватило дыхание.

— Заведующая… — начала я и запнулась. Голос дрожал. Я сглотнула, выдохнула. — Она сказала, что вы забрали заявление. Что вы против нас. Что я всё выдумала. Что так никто не делает. Вши, глисты… — я засмеялась нервно, и смех получился истеричным. — Представляете, она вшей приплела?

— Ничего себе, — он покачал головой. — Клиника.

— Я ей про закон, а она мне про глисты, — я чувствовала, как внутри на саму себя поднимается злость, на эту непонятно откуда взявшуюся косноязычность, на это смущение. Я сдерживалась из последних сил. — Я не знаю, что делать. У меня нет сил. Я учусь каждую ночь, я пытаюсь сдать аккредитацию, я одна с ребёнком, а она… она…

Я замолчала. Не договорила.

Андрей смотрел на меня долго, изучающе. Я чувствовала на себе этот взгляд — тяжёлый, внимательный, как будто он видел меня насквозь. Как будто заглядывал в самую душу. Я покраснела. Щёки стали горячими, и я ненавидела себя за это. Стояла перед ним — растрёпанная, красная, с глазами на мокром месте.

И чего добилась? Только того, что выгляжу как истеричка.

Хотела уже развернуться и уйти. Как вдруг он взял меня чуть выше локтя:

— Поехали, — сказал он наконец.

— Куда? — не поняла я.

— В садик. На месте разберёмся. Мне место положено вне очереди — ветеран боевых действий, льгота. Я не против делить. Но чтобы из-за этого ваш ребёнок страдал — неправильно.

Он сказал это так просто, как будто речь шла о чём-то обыденном. «Разберемся». У меня что-то дрогнуло внутри. Хотя я ему почему-то сразу поверила.

— Но заведующая сказала…

— Заведующая много чего говорит, — перебил он. — Посмотрим, что она скажет в глаза.

Он открыл передо мной дверцу машины. Я замешкалась на секунду — не хотелось садиться, не хотелось быть обязанной, не хотелось чувствовать этот запах снова. Но он стоял, ждал, и я сдалась.

Я села.

В салоне пахло кожей, чистотой, мятной жвачкой и — им. Тем самым запахом, от которого у меня закружилась голова и пересохло в горле. Я старалась дышать ртом, но всё равно чувствовала.

— Пристегнитесь, — сказал он, глядя в зеркало заднего вида. Наши глаза встретились на секунду — в отражении. Я отвела взгляд. Покраснела ещё сильнее.

«Ты что, подросток? — мысленно отругала я себя. — Соберись, Полина! Он просто человек, который делает доброе дело. Не более. Ему вообще на тебя плевать».

Я пристегнулась. Молча. Потому что спорить не было сил, да и не хотелось спорить. Хотелось просто, чтобы кто-то взял всё на себя. Все проблемы, которые копились как снежный ком. Хотя бы на час.

Всю дорогу молчали. Я смотрела в окно, на мелькающие дома, деревья, людей. Он смотрел на дорогу, переключал передачи, иногда поворачивал руль. Я краем глаза видела его профиль — жёсткий, с прямым носом и волевым подбородком. Руки — большие, сильные, спокойно лежали на руле.

В садик мы ворвались как ураган. Андрей толкнул дверь кабинета заведующей так, что та отскочила к стене. Алина Викторовна подпрыгнула на стуле, выронила ручку, лицо её стало сначала белым, потом красным.

— Что происходит?! — заверещала она, вжимаясь в кресло. — Вы не имеете права! Это государственное учреждение!

— А вы нам расскажите про наши права. Мы послушаем, — рявкнул Андрей, нависая над её столом. — Я ветеран боевых действий. А вот вы почему так нагло обманываете? Почему сказали этой женщине, что я забрал заявление?

— Я не… я не говорила… — она залепетала, забегала глазами по сторонам.

— Говорили! — я шагнула вперёд, чувствуя, как во мне закипает та самая злость, которую я сдерживала весь день. — Вы сказали, что он против, что он не хочет уступать место! Вы сказали про вшей и глисты! Вы меня унизили!

— Я не… это невозможно… Вы неправильно поняли! — заведующая заметалась взглядом по стенам, по потолку, по нашим лицам. Пальцы её дрожали, она комкала носовой платок, лежавший на столе. — Так никто не делает! Что за ерунду вы придумали — место делить! — возразила она, и голос её сорвался на визг. — Это не коммуналка! Я буду жаловаться! У меня есть связи! Я позвоню куда надо!

— А я пойду в отдел образования, — сказала я тихо, но твёрдо. Голос не дрожал. Я смотрела ей прямо в глаза. — И в прокуратуру. И в департамент. И буду выяснять, почему вы не предоставляете мне место, которое положено по закону. И почему вы обманываете родителей. У меня есть свидетель, — я кивнула на Андрея. — И есть запись разговора.

Записи не было. Я блефовала. Но она-то этого не знала.

Алина Викторовна побелела ещё сильнее. Губы её задрожали.

— Неделю, — выдохнула она. — Дайте мне неделю. Я всё улажу. Я найду место.

— Три дня, — сказал Андрей. Голос спокойный, железный. — Потому что мы устали ждать. Потому что её ребёнок — живой человек, а не цифра в отчёте.

— Три дня, — прошептала заведующая, и в её голосе вдруг появилась усталость, смирение.

— Договорились, — кивнул он и вышел из кабинета.

Я — за ним.

На улице я остановилась, прислонилась к стене, закрыла глаза. Внутри всё дрожало — от напряжения, от злости, от облегчения. В голове шумело.

— Вы видели её лицо? — сказала я, открывая глаза. — Она побелела!

И вдруг я рассмеялась. Облегчённо, звонко, как будто с плеч свалилась гора. Смех вырывался сам, я не могла его остановить. Слёзы выступили на глазах.

— Видел, — усмехнулся Андрей. Глаза его потеплели. — Страшно было?

— Страшно? — я выдохнула. — Нет. Я так разозлилась, что не успела испугаться. А знаете, что самое страшное? — я посмотрела на него. — Я начинаю привыкать. К тому, что нужно бороться за каждую мелочь. За место в саду, за аккредитацию, за право просто жить. Я устала, Андрей Сергеевич. Очень устала.

Он смотрел на меня — не отрываясь. В его взгляде не было жалости. Было что-то другое — то, от чего у меня снова запылали щёки.

— Садитесь в машину, — сказал он. — Я вас домой отвезу.

Мы пошли к машине. Я шла рядом с ним, чувствуя, как наши плечи почти касаются. Он был такой большой, такой сильный, что рядом с ним я чувствовала себя… спокойно. Впервые за долгое время. И это пугало.

Я села в машину. Пристегнулась. Он завёл двигатель, вырулил со стоянки.

Я откинулась на сиденье, выдохнула.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Вы не обязаны были помогать.

— Я бы не смог иначе, зная, что мне ваше место отдали, — ответил он, не глядя на меня.

Я не заметила, как улыбнулась — тепло, искренне. Впервые за долгое время.

Мы подъехали к маминому дому. Андрей остановил машину, повернулся ко мне. Он смотрел долго, изучающе, как будто читал меня как книгу. Я чувствовала, как горят щёки, как стучит сердце.

— Здесь, значит, вы живёте? — спросил он, глядя на подъезд.

— Да, — кивнула я. — Здесь. У мамы.

Он усмехнулся, кивнул куда-то в сторону. Я проследила за его взглядом.

— Ну, будем соседями, — сказал он. — Мы с сыном — напротив.

Я удивилась. Посмотрела на высотку через дорогу.

— Да вы что? — выдохнула я.

— Ага. Вон наш балкон, на пятом этаже.

— Я не знала, — растерянно сказала я. — Вы же сказали, что вы не местный…

— Я и не местный, — он покачал головой. — Квартиру снимаю. Пока. Свою продал после развода. А эта рядом с работой.

Я молчала. Переваривала. Он живёт напротив. Мы будем видеться…

— Вообще-то я здесь временно, — сказала я, чтобы что-то сказать. — У мамы. Моя квартира в другом месте.

— Да? — он повернулся ко мне. Взгляд стал глубже, внимательнее. — А что так…

— Долгая история, — я отвела глаза. Не могла смотреть на него. — Очень долгая.

Он смотрел. Я чувствовала этот взгляд — на своих щеках, на шее, на руках. Он словно жёг.

— Ладно, — сказал он тихо. — Бывай, соседка.

Он сказал «соседка». Не «вы». У меня внутри всё перевернулось.

Я вышла из машины. Ноги дрожали. Дверца захлопнулась. Внедорожник уехал.

А я стояла на тротуаре, смотрела вслед и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Я прижала ладонь к груди — пыталась успокоить этот бешеный ритм.

— Дура, — сказала я себе вполголоса. — Последняя дура. Краснела, смущалась, как девчонка. Он наверняка заметил.

Я поднялась в квартиру. Варя возилась на ковре с игрушками, мама сидела рядом, вязала.

— Ну что? — спросила мама, увидев меня.

— Варя идёт в сад, — сказала я. — Через три дня.

— Слава богу! — мама перекрестилась. — А как?

— Борисов помог, — я опустилась на табуретку, обхватила голову руками.

— Тот самый? Отец мальчика?

— Да, — глухо сказала я.

— И что, он ничего такой? — мама хитро прищурилась.

— Ничего, — я покачала головой, чувствуя, как снова краснеют щёки. — Он просто помог. И всё. Он сосед, оказывается. Живёт напротив.

— Напротив? — мама удивилась. — В той высотке?

— Да.

Я ушла в комнату, закрыла дверь. Села на кровать, обхватила колени.

Перед глазами его лицо. Его голос «бывай, соседка». Его взгляд долгий, изучающий, от которого у меня горели щёки.

— Прекрати, — сказала я себе. — Тебе готовиться к аккредитации, а не думать о каком-то мужике, который просто сделал доброе дело.

Я открыла ноутбук. Посмотрела на тесты. Сморщилась и закрыла.

Не сегодня.

Я легла на кровать, уставилась в потолок.

Сердце всё ещё стучало быстрее обычного.

— Дура, — прошептала я в последний раз. — Безнадёжная дура.

Завтра я снова сяду за учебники. Завтра я буду умной, собранной, сильной. А сегодня — сегодня я имею право быть слабой. Посмаковать тот момент, когда за меня заступился сильный, уверенный мужчина. Когда пообещал, пришел и сделал…

Помечтать… Хотя бы до утра.