Глава 3.

Вечером из прихожей донесся шум — Дима что-то напевал себе под нос, возился с ботинками. Потом звякнули ключи, брошенные на тумбочку.

Я вытерла руки о полотенце и вышла из кухни.

Дима стоял в прихожей, слегка раскрасневшийся, с блестящими глазами. Пиджак перекинут через руку, рубашка, но галстук чуть ослаблен, верхняя пуговица расстегнута. От него пахло улицей, легким холодком и — я принюхалась — едва уловимой ноткой алкоголя. Коньяк, кажется. Совсем чуть-чуть. Не пьяный, нет. Просто расслабленный, довольный, веселый. Но меня это зацепило.

— О! — он увидел меня и расплылся в улыбке. — Жена! Красавица моя!

Из комнаты уже неслась дочка:

— Папа! Папа пришел!

Три года нашей Вареньке. Маленькие ножки топали по паркету, ручки тянулись к нему. Дима присел на корточки, раскинул руки, и дочка влетела в его объятия. Он подхватил ее, поднял высоко-высоко, покружил. Дочка заливалась счастливым смехом, обнимала его за шею.

— Папа! — кричала она.

— И я по тебе скучал, зайка моя, — он чмокнул ее в щеку, в другую, в носик. — Что делала? Маму слушалась?

— Слушалась! — радостно врала дочка, и я невольно улыбнулась.

Дима поставил ее на пол, потрепал по голове:

— Беги, я сейчас переоденусь и приду играть.

Дочка убежала в зал, а Дима выпрямился и шагнул ко мне. Шагнул, улыбнулся, наклонился поцеловать — и я вдохнула.

Запах ударил в нос, как пощечина.

Терпкий, сладкий, навязчивый. Духи. Женские. Чужие. Они въелись в его рубашку, смешались с тем самым легким коньячным оттенком, но не исчезли, а зазвучали громче, наглее. Дорогой парфюм. Устойчивый.

И еще кое-что.

На щеке, чуть ниже скулы — размытый след. Красный. Отпечаток губ.

Я смотрела на этот след и чувствовала, как внутри закипает что-то темное, горячее, неконтролируемое. Сегодняшний день — Ирка с ее дурацкими сиськами, воспоминания о свадьбе, Алена, ее грудь, их смех — все это смешалось в одну липкую массу и навалилось на грудь бетонной плитой.

— Что это? — спросила я. Голос прозвучал глухо, чуждо.

Дима моргнул, непонимающе уставился на меня. Потом провел рукой по щеке, посмотрел на пальцы, краткий ступор и снова улыбнулся. Та же улыбка. Та же, что пять лет назад в спальне. Снисходительная, ласковая, обезоруживающая.

— Да что ты, милая? — он шагнул ко мне, попытался обнять. — Благодарные клиентки!

Я отстранилась, уперлась руками ему в грудь. Он не заметил, продолжил весело:

— На днях операция сложная была, — он говорил легко, с энтузиазмом, как всегда, когда делился успехами. — Все переживали, а результат превзошел ожидания. Клиентка довольна, притащила в клинику корзину с шампанским и конфетами. Ну и мы с командой немного посидели, отметили. Чуть-чуть, по глоточку. Не мог же я их не поддержать?

Он говорил, говорил, а я смотрела на его губы и думала: сколько раз уже было? Сколько раз я слышала это «благодарные клиентки»? Сколько раз вдыхала чужие духи и делала вид, что верю?

— А это, — он снова провел по щеке, — наверное, когда обнимались на прощание. Клиентки у нас эмоциональные, целуют, благодарят. Ты же знаешь.

Я знала. Я все знала.

— Ну ты же у меня золотце, — он наконец добрался до меня, схватил в охапку, прижал к себе. От него пахло коньяком и теми самыми духами, которые, казалось разъедают меня изнутри словно яд. Меня замутило. — Я тебя люблю, ты знаешь. Хватит кукситься. Корми голодного мужа, а потом еще и у меня к тебе другой аппетит...

Он сжал меня в объятиях, чмокнул куда-то в висок, попытался поцеловать в губы. Я отвернулась.

— Дима, от тебя пахнет, — сказала я жестче, чем хотела.

Он замер на секунду, потом засмеялся:

— Ну прости, прости. Сейчас в душ схожу, и буду свеженький. — Он отпустил меня, чмокнул в нос. — Пять минут, жена. Разогревай ужин.

Я вывернулась из его рук и ушла на кухню.

Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Я вцепилась в столешницу, закрыла глаза и попыталась дышать. Глубоко. Ровно. Не срываться.

Из зала доносился смех. Дима заглянул к дочке, и теперь они возились на диване — я слышала ее заливистый визг, его низкий голос, топот маленьких пяток.

Счастливые звуки. Нормальные звуки!!! Семейные.

Я открыла глаза и посмотрела на свое отражение в темном окне. Растерзанный пучок, бледное лицо, темные круги под глазами. Домашняя кофта с пятном от яблочного пюре на плече.

Все же хорошо?

Красавец муж — успешный, талантливый, известный в городе хирург. Зарабатывает столько, что мы позволили себе эту квартиру, машину, отпуск на море. Чудесная дочка — здоровая, веселая, умная. Три года — самый сладкий возраст. Хорошая квартира, уют, тепло. У меня есть все, о чем другие только мечтают.

Почему же мне так тошно?

Почему внутри все выворачивается наизнанку от одного запаха чужих духов? Почему след помады на его щеке выжег дыру в груди больше, чем та сцена пять лет назад?

Я села на табуретку, обхватила голову руками.

Как я так себя загнала?

Я вспомнила себя прежнюю. Ту Полину, которая работала в клинике. Которая носила красивые блузки, делала вовремя маникюр, уверенно разговаривала с людьми. Ту Полину, которая могла спросить прямо, потребовать ответ, а не глотать обиду.

Где она?

Куда делась?

Осталась там, в той спальне, под солнечным светом? Или растворилась в пеленках, кашах, бесконечных стирках?

Из зала донеслось:

— А где мама? Пойдем маму искать! — и топот маленьких ножек в сторону кухни.

Я быстро вытерла глаза, поправила кофту, натянула улыбку.

Дочка влетела на кухню, за ней, чуть медленнее, вошел Дима — уже без рубашки, с полотенцем на плече.

— Мама, папа меня догонял! — закричала дочка и повисла у меня на ноге.

— Молодец, — я погладила ее по голове. — А теперь папа пойдет в душ, и мы будем ужинать.

Дима подошел, наклонился, чмокнул меня в макушку:

— Я быстро. Разогревай, проголодался зверски.

Он ушел в ванную, и через минуту оттуда зашумела вода.

Я разогрела ужин. Накормила дочку. Потом Дима вышел из душа, свежий, пахнущий гелем — нашим, домашним, привычным. Он ужинал, рассказывал что-то про операцию, про коллег, про планы. Я кивала. Дочка крутилась рядом, лезла к нему на колени, он подбрасывал ее, щекотал, целовал.

А мысли мои были далеко отсюда. Я представляла этих красивых, ухоженных, сияющих женщин, так и виснувших на моем муже. И благодарно заглядывавших ему в глаза…

Семейный быт меня возвращал в реальность, но я так и не смогла за вечер переключиться.

Мы уже уложили дочку. Посмотрели телевизор, легли спать.

Муж уснул быстро — день был тяжелый. А я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.

Я повернулась на бок, посмотрела на спящего мужа. Красивое, спокойное лицо. Ровное дыхание. Рука на моей подушке.

Я люблю его.

Правда люблю.

Но почему любить — это так больно?