Глава 10

Наверное, единственное, что я буду вспоминать с тоской, когда Висам и его бойцы не оставят и камня на камне от этого поселения, — это ночное небо дикой пустыни. Не ласки Кемаля, не ужас древних суеверий и мизагонии. Именно эту красоту, которую теперь уже дочери больших мегаполисов не увидеть.

Низкие звезды как будто просились в руки. Иногда некоторые из них срывались, пересекая небосвод с быстро гаснущим заревом закатившегося солнца. Я даже усмехнулась про себя. Что приходит на ум местным жителям? Слезы Аллаха? Или ниспадающие в шахту алмазы? Вряд ли кто-то имеет понятие о том, что это сгорающие в атмосфере метеориты.

Но куда сильнее было моё удивление, когда Саид привёл под уздцы уже знакомую мне кобылицу. Я ездила на ней во время прогулки с Асиром. Кемаль же распорядился дать отдых Шайтану Бури и привести коня, которого звали Похититель Воли.

Было это сделано специально, чтобы добавить мне шрамов на рассудке, или являлось простым совпадением, я не знала. Любопытство пересилило. Да и я так устала сидеть в заточении, что поехала бы даже, реши Аль Мактум в лучших традициях варваров перекинуть меня через седло и увезти в ночь.

Послевкусие от его последних слов все еще вызывало смутную тревогу. Но я была не настолько безумна, чтобы бежать в никуда. Ночная пустыня умеет убивать не хуже дневной с её испепеляющим жаром — Висам рассказал мне это в деталях, и от них стыла кровь.

Я села верхом, и мы тронулись в путь рядом, лошади шли в унисон. Я скосила глаза на профиль Кемаля.

А ведь мой брат, если задуматься, не так уж сильно от него отличался. Он похитил Аблькисс, или Киру, свою единственную любимую жену, прямо на борту чартера из далекой России, где мне довелось побывать тогда впервые.[6] Поначалу она сопротивлялась, как дикая пантера, и мне казалось, однажды вонзит в сердце Висама нож. Но постепенно ее сердце оттаяло. Она смогла добиться даже любви моей матери, которая восхищалась её силой, то же самое испытала и я. О том, почему ее ненавидел отец, я узнала слишком поздно.

Значит ли это, что с Кемалем меня может постигнуть та же самая участь, если мой брат и белокурая чужестранка стали самой крепкой парой в эмирате, и новый эмир Висам даже принёс клятву никогда не жениться снова?

Умом я понимала. Понимала, что это уже происходит. Мы все больше и сильнее прорастаем друг в друга с каждой минутой, с каждым ударом сердца. Вот уже и разрывы — болезненны, а все плохое забывается, будто раскаленный воздух пустыни выжигает эти моменты дотла.

Вокруг — ужас, древняя варварская вакханалия с рабовладельческим строем и безысходностью, а в моем сердце все чаще звучит мелодия восточной сказки.

Шейх Аль Мактум мог осыпать меня алмазами и добиться лишь презрения, но окаменелость пустыни, та самая роза, стала для меня самым ценным подарком. Я все еще его боялась, но отрицать свое влечение, желание оказаться в его объятиях становилось все труднее и труднее.

Мы выехали за пределы селения. Вскоре освещение и крики жителей поглотили тьма и тишина пустыни. Даже цикады замолчали, лишь иногда слышались крики ночных птиц и лай шакалов.

— Куда мы едем? — не выдержала я.

— Пока что не в твой дом, Газаль. С каждым днем и часом мысль о том, что тебя придётся рано или поздно отпустить, становится невыносима. И ты сама, разве ты по-прежнему так же сильно стремишься туда и ненавидишь меня?

— Кемаль, — раздражённо выдохнула я, — ты упорно хочешь прочитать в моем сердце то, чему там нет места и никогда не будет. Если бы все это произошло с нами при других обстоятельствах…

— То ты никогда бы не стала моей, Роза Пустыни. Твоё воспитание и наличие недостойного тебя мужа не позволило бы открыть душу и сердце чувствам, которые дали бы тебе второе дыхание.

— Ты уже который раз зовёшь Далиля недостойным. Да, он не воин, он мудрец. Но этот человек подарил мне то, что никогда бы не смог дать никто другой. И то, что пытаешься отнять ты. Не было ни дня, когда бы я была несчастлива с ним…

— Газаль, во имя Аллаха, ты снова врешь себе! — горячо воскликнул Кемаль. — Ты действительно считаешь, что математика и твои открытия в этой сфере — счастье для женщины? Это не так. Это хобби, которое делает тебя живой, но истинное счастье — любовь. Любить науку невозможно. Она никогда не заменит любовь к мужчине.

— Вот поэтому я никогда не захочу остаться с тобой, Кемаль. Ты так легко обесценил все, чем я жила. Я снова вижу в тебе того самоуверенного мальчишку, что однажды в детстве, во время приближения песчаной бури, наотрез отказался играть с девочкой, которая умела слагать числа в уме и высчитывать скорость ветра!

— Я помню тот день, — Аль Мактум был поражён. — Удивлен, что и ты тоже. Тебя это задело?

— Нет. Тогда я еще не знала, чем вызвано твоё недовольство. И меня воспитывали с установками во всем угождать мужчине. Желая мною обладать, ты хочешь отнять у меня все, что мне дорого. Мою реализацию, мою свободу, мои мысли! А ведь знаешь, если бы ты не был таким жутким шовинистом, я бы подсказала, как усовершенствовать твою шахтёрскую конструкцию. Но явно же её проектировал мужчина, которому тебе проще довериться!

— Я не отниму у тебя то, чем ты живёшь и в чем достигла успеха, Газаль. Не делай врага из того, кто не хочет с тобой воевать. Если тебе необходимы книги, вычислительная техника и время, чтобы этим заниматься, ты все это получишь. Простой просьбы было бы достаточно.

— А как насчет свободы?

— Надо уметь довольствоваться малым, — строго сказал Кемаль. — Её ты пока что не получишь. Смирись.

Он натянул поводья, лошади в такт замедлили шаг. Из-за горной гряды показался серп месяца.

— Придётся завязать тебе глаза, — Кемаль спрыгнул на землю и помог мне встать.

— Что? Зачем? Руки, надеюсь, не надо?

— Доверься мне, Газаль.

— Да зачем? Здесь темно, как на дне глубокого колодца…

— Ты увидишь это, когда мы будем на месте. И поверь, так впечатлений будет гораздо больше.

Грубоватая ткань коснулась моей кожи, превратив темноту ночи в абсолютный мрак. И сразу все звуки пустыни стали ярче, громче и тревожнее. Взмах крыла ночной птицы, быстрый бег сайгака, писк летучих мышей. И на фоне этого почти потерялось журчание воды где-то вдалеке, шелест ветра в кронах дерева, всплеск — и снова тишина.

Придерживая меня за локоть, Кемаль задал направление. Я шла, чувствуя, как ноги тонут в песке — но не так сильно, как на бездорожье. К источнику звуков вела протоптанная тропа.

Лошади фыркали, почувствовав воду, Аль Мактум несколько раз отдавал им приказы тихим голосом. Любопытство переполняло меня, да и трудно было не понять, куда именно мы идём. Особенно когда песок показался слегка влажным, и легко пружинил под ногами.

Но зачем было завязывать мне глаза? Что там такое, чего я не должна видеть? Может, где-то есть дорожный знак, огни аэропорта, зарево от освещения населенного пункта? Сильнее, чем мною, Кемаль был одержим контролем над моей свободой. И прекрасно понимал, что при большом желании я стану мыслить логически, а не эмоционально. А логика найдет выход из самой патовой ситуации.

Пять минут я двигалась, ощущая руку Кемаля, в абсолютной тишине и темноте. Только свежесть водоёма уже настолько усилилась, что её нельзя было перепутать ни с чем другим. И вот он велел мне остановиться. Но повязку снять не спешил. Привязал лошадей, властно осадив, когда я сама потянулась к отрезу ткани.

— Это место называют оазисом Влюбленных, — лаская мою шею горячим дыханием, известил мужчина. — Существует древняя легенда. Однажды двое путников заблудились в песках. Их могла иссушить жажда и погубить голод, но как-то в ночи они услышали призыв. Прекрасный женский голос. Этого было достаточно, чтобы оба собрали последние силы и пришли на его зов.

— Один из них должен был умереть, — цинично заметила я. — Иначе оазис носил бы иное название. Оазис кровопролития. Оазис сражения за сердце женщины.

— Хорошо, что ты это понимаешь, — мне послышалось веселье в голосе Кемаля. — Умереть… Либо оступиться, проиграть, уйти побежденным. Как и в жизни. Меняется время, но не суть.

Я прикусила губу. Нетрудно было догадаться, о чем толкует мой похититель: намекает на Далиля и какую-то тайну, которая должна открыть мне глаза. Стало не по себе оттого, что Аль Мактум прекрасно знает, что наш брак уже давно держался только на взаимоуважении и общих интересах, но не на страсти. Может, это его главный козырь?

— Разговор заводит нас в тупик, — длинные пальцы мужчины коснулись узла на затылке, и ткань упала к моим ногам. — Смотри!

Первое, что я увидела — все те же невообразимо яркие и крупные звезды, которые теперь горели прямо под ногами, как и поднявшийся выше серп молодого месяца. Я даже не сразу поняла, что это ночное небо отражается в неподвижной глади водоёма. Подняла голову, затем вновь опустила вниз, охнув от такой красоты.

Сотворила ли этот уголок рая посреди губительных песков сама природа, либо Кемаль намеренно его облагородил, высадив пальмы по периметру, сделав вход в воду чистым и пологим, не имело значения. Это было так восхитительно, что я не смогла оторвать глаз.

— Кемаль, это… тут невероятно… тут просто нереально красиво! — выпалила я, даже не осознав, как легко обратилась к мужчине по имени, какой восторг испытала от того, что привёз он меня именно сюда. — Возможно ли это?

Мужчина поддел моё покрывало, чтобы снять его и вслед за повязкой отбросить на песок.

— Когда два усталых путника пришли на зов, они увидели перед собой деву пустыни. Она напоила их водой и дала хлеба, чтобы потом вывести из смертельной долины. Но легенда гласит, что её красота была столь восхитительна, что спутала разум мужчинам. И тогда между ними началась война за право обладать своей спасительницей. Забыв собственное истощение и бессилие, они дрались день и ночь напролёт за неё.

— А у самой спасительницы, я так понимаю, никто не спросил, нужен ли ей этот бой, и кто-то из мужчин. Зачем, верно? Увидел, возжелал. У женщин здесь нет права принимать решения.

— Ты неисправима! — покачал головой шейх. — Ты даже в красивой легенде найдёшь подвох.

— О, я бы еще могла предположить другой вариант. Эти парни любили друг друга крепкой и странной любовью. Но одному из них все же понравилась красавица пустыни. Другой был взбешен!

Я ожидала, что Кемаль назовет меня безумной. Представляю, насколько у этих варваров табуирована тема однополой любви! Но Аль Мактум запрокинул голову и захохотал.

— Аллах, женщина. Твой язык острее твоего разума. Так еще никто не пытался толковать завесу тайны. И как это символично.

— Так чем все закончилось? Они убили её на месте оазиса и ушли умирать в закат рука об руку?

— Нет, — в голосе Кемаля было что-то странное, как будто я в чем-то повторила его собственные мысли. — На Востоке такая легенда не могла родиться по определению.

— Я понимаю. Считай это прогрессивным взглядом. Я ведь так долго жила в Европе. И не думай, что мои глаза запорошило песком в родном эмирате. Ты и сам знаешь, что принц Н… содержит гарем из крепких молодых ребят. Вам проще считать, что это его личная команда «Формулы-1», закрывая глаза на очевидное…

— Ему бы пришлась по вкусу твоя интерпретация легенды. Но все было по канонам восточных сказаний. Чтобы прекратить братоубийство, красавица стала дождем, который пролился на бесплодную землю пустыни и воссоздал оазис невероятной красоты. Он перед тобой.

— Не совсем поняла, при чем тут влюбленные, но да ладно. Здесь действительно невероятно. Кемаль?

Увлеченная беседой, я даже не поняла, когда этот роковой соблазнитель успел освободить меня от платка, плаща, и развязать тесьму на платье. Опомнилась лишь, когда плеч и груди коснулся свежий прохладный воздух, лаская обнаженную кожу.

— Вода нагрета солнцем за день, и невообразимо теплая. Искупаться самое время.

Платье упало к моим ногам. Я сглотнула, когда Кемаль, на ходу срывая кандуру, обошёл мою застывшую фигуру и, совершенно голый, вошёл в воду.

Мне хотелось стыдливо отвести глаза. Я не привыкла смотреть на обнажённого мужчину, даже на собственного мужа. А здесь взгляд как будто закоротило на его широкой спине с перекатывающимися буграми мышц. Во рту пересохло. В рассудке застучал ритм первобытных тамтамов.

Мне не понадобилось приглашения. Чувствуя себя как никогда красивой и соблазнительной настолько, что один из самых влиятельных мужчин эмирата утратил рассудок, я медленно пошла к воде. Расправив плечи, отбросив волосы назад, предвкушая то, что уже навсегда стало частью меня.

Предвкушая горячую страсть под покровом звездного неба. В руках того, кого я должна была ненавидеть до конца своих дней… но по жестокой иронии судьбы желала больше всех на свете.

Вода была теплой, ласкающей так же нежно и искусно, как руки Кемаля, который в эту ночь открылся для меня с другой стороны. Да и сам оазис, поразивший своей красотой, как будто стер все файлы совсем еще недавнего прошлого.

Не было похищения, кровной вражды между нашими семьями и моей сгоревшей дотла души. Не в этот день и не здесь.

Тёплая вода приняла нас в свои объятия. Я бездумно прижалась всем телом к сильному телу мужчины, запрокинув голову и закрыв глаза. Тотчас же его губы коснулись моей шеи, слизывая капельки воды, оставляя палящие отметины.

— Моя Газаль! — хрипло проговорил шейх, прижимая еще сильнее.

Наверное, Кемаль Аль Мактум никогда еще не был столь беззащитен и уязвим, как сейчас. Настолько открыт мне. И, наверное, он уже вложил в мою ладонь нож, которым я могу его уничтожить впоследствии.

Но думать об этом не хотелось. Мысли убегали, растворяясь в нашем сладком единении. Собственное имя на губах варвара пустыни звучало так чувственно, щемяще-интимно, что я непроизвольно улыбнулась. Такой же улыбкой ответили низкие звезды над головой.

— Больше не роза Аль Махаби? Ты научился произносить моё имя?

Кемаль завершил финальный штрих своего языка по моей груди. Словно дописал заклинание. Или поставил свою метку.

— Я все время хочу произносить твоё имя, принцесса, — голос его дрогнул от переполняющих чувств. — Имя яркое, как звезды. Такое же далекое и притягательное. Оно как будто все время ускользает из моих рук, как… как и ты…

Аллах, лучше бы он молчал. Почему-то смысл сказанного задел те струны внутри, о которых я не подозревала.

Пока мы не стали близки, я думала о своём возвращении домой как о свершившемся факте. Но я и подумать не могла, что однажды мне станет не по себе от мысли о расставании…

Комок в горле. И страх. Страх, что все зашло слишком далеко. Проклятый стокгольмский синдром!

Но Кемаль не позволил этим мыслям закрепиться в моей голове. Поймал лицо в свои ладони и поцеловал. Звезды стали ближе, и, вспыхнув напоследок в ночной тишине, упали к нашим ногам…

…Серп месяца медленно плыл по небу, оставляя за собой быстротечные минуты. На наспех расстеленном пледе, на еще теплом песке мы предавались плоской любви, позабыв обо всем на свете. Я потеряла рассудок. Как неистовая пантера, как впервые познавшая чувства одержимая самка. И не было стыдно даже ни на миг.

Все будет потом. А может, уже и не будет. Так хорошо мне еще никогда не было.

Скользила поцелуями по рельефному торсу Кемаля, оставляла на спине следы своих ногтей. А его проникновения, казалось, трогали моё сердце, выбивая из груди неистовые стоны и крики. Такой страсти эта пустыня еще не знала, и вряд ли узнает.

Мой крик летел над кронами пальм, над спящими барханами. Свобода быть собой была куда сильнее того, что я ранее считала свободной от обязательств жизнью. Вот так, в один момент. Как будто параллельная реальность, и в центре — мы…

Сон не шел, даже когда мы, уставшие и счастливые, не замечая надвигающейся прохлады, лежали рядом и смотрели на звездное небо.

— О чем думаешь? — поглаживая моё плечо, спросил Кемаль.

Я рассмеялась. Почему-то захотелось сказать ему правду.

— О том, что я жду появления своего брата. Вижу, как он будет меня спасать. И уж извини, тебе в этой визуализации отводится не самая завидная роль.

— Сегодняшняя поездка не изменила твои планы?

— Это не имеет никакого отношения к моим планам. Просто иного выхода быть не может, и мы оба это понимаем. Висаму придется вызвать тебя на поединок. Или он решит, что вы квиты, и обойдётся без этого.

— Я одного не могу понять, Газаль, — перебил меня Аль Мактум, и в его голосе появились стальные нотки, — ты замужем, но защищать твою честь будет брат, а не муж. Тебе не кажется это странным?

Я повернула голову. Хоть было темно, но уже научилась чувствовать мысли своего похитителя.

— Ты сказал, что знаешь о Далиле нечто, что отвратит меня от него раз и навсегда. Ты не раз и не да уже используешь это в разговоре. Почти как козырь, но раскрывать его не спешишь. Это снова намёк на то, что мне выбрали в мужья не воина?

— Нет, — просто ответил Кемаль. — Время раскрыть карты еще не пришло. Скажи, ты даже не попытаешься остановить брата, если тот решит меня убить?

По его голосу было понятно — смеётся и не воспринимает всерьез. И я ответила в той же шутливой интонации, глядя, как ночное небо пересекает падающая звезда:

— Боюсь, тогда он не послушает даже меня. Висам — первый упрямец эмирата, которого никто не сможет остановить.

— Есть и второй? — поддел меня Кемаль.

Но я не стала отвечать. Сладко потянулась, почувствовав, как по телу вновь бегут реки сладкого токсина по имени Страсть…