Эпилог
Газаль
В мир пришла зима, и испепеляющий зной моего родного эмирата сбавил обороты, позволив решить все, не изнывая от жары — я так и не могла к ней привыкнуть, оттого и сбегала в Прагу.
Сегодня в столице готовился грандиозный праздник и народные гуляния. Поводы? Их было целых два.
Вчера наконец было подписано соглашение о сотрудничестве двух эмиратов, и первые преимущества народ увидел едва ли не сразу. Открылась зона свободной торговли. Обмен реновациями обещал дать мощный толчок развитию архитектуры и науке. Эмира поддержали все без исключения.
Этому предшествовали месяцы, которые можно было без преувеличений назвать знаковыми.
Мы с Висамом выросли в авторитарной семье династии Аль Махаби. Семье, где женщины были долгое время лишены права голоса, где у меня не было ни малейшего шанса стать великим ученым и заниматься делом своей жизни. Где мой брат должен был неминуемо продолжить вести тоталитарную политику отца, соблюдая варварские традиции, замешанные на кровной мести предков. Негласно соблюдать законы, где за малейшее отклонение следует убийство чести.
Молодой эмир разорвал этот порочный круг. В первый год от его правления после смерти Давуда в эмирате под покровом ночи еще происходили убийства чести и браки, в которых невеста едва достигала десятилетия. Брат ввел свод законов и наказал всех виновных в этом, не побоюсь этого слова, преступлениях.
На мировой арене его знали, как самого разумного, преуспевающего и демократичного эмира.
Я еще помнила, как был строг наш отец. Поэтому первый откровенный разговор с братом стоил мне едва ли не нервного срыва. Он прошел, как в тумане.
После всего произошедшего со мной я считала себя смелой. А тогда не могла поднять глаза. Голос сбивался. Я больше всего опасалась увидеть во взгляде брата ненависть и ярость. Остерегалась, что Висам навсегда разорвет наши родственные узы и покроет мое имя несмываемым позором.
Далиль, по-прежнему мой верный друг и наставник в мире науки — пусть мы теперь не делили постель и считались супругами лишь формально, взял основной удар на себя. Эти несколько дней были самыми тяжелыми для нас. Брат явно опешил от такого заявления. Даже неизвестно, от которого больше: что Далиль любит мужчин или что он с такой лёгкостью меня отпускает навстречу новому счастью.
Я не учла одного. Висам взял от нашего отца решимость и несгибаемость, но не жестокость. И принял, без громких эпитетов, настоящее соломоново решение.
Без осуждения. Без огласки. Без презрения в чью бы то ни было сторону. Усмехнулся мне как-то понимающе, будто был в подобной ситуации не раз… да так оно и было на самом деле.
А ведь все могло быть по-другому, если бы мы однажды не полетели в Москву, где мой брат встретил свою шейху и потерял голову настолько, что увез ее в эмират силой. Их любовь прошла испытания, которые не снились даже мне. Могла ли я сомневаться в понимании мужчины, которому мои чувства были знакомы не понаслышке?..
Конечно же, он не принял решение сиюминутно. Напомнил о том, что я сама вольна выбирать свою судьбу, но поспешил убедиться в том, что мои чувства к Кемалю Аль Мактуму — истинные.
Что я не стала жертвой небезызвестного стокгольмского синдрома. Что мною не движет чувство вины за то, что сдалась на милость своего похитителя, не попытавшись защищаться. Что шейх чужого эмирата не заставил меня быть с ним путем угроз либо шантажа.
Такая предосторожность Висама тоже была ценна для меня. Брат так сильно хотел меня видеть счастливой, что спешил исключить любую угрозу моему счастью.
Развели нас с Далилем быстро. Всего лишь формальность: мы сохранили дружеские отношения и сотрудничество в науке. Какой шок для европейцев, что после развода делят совместно нажитое и остаются заклятыми врагами!
Что же касается Кемаля… тоска достигла апогея. Настолько сильного, что однажды, скрывшись ото всех, мы сбежали на частный остров, где провели незабываемый уик-энд и окончательно убедились, что не можем друг без друга.
С этого дня все было решено.
…Солнце клонится к горизонту, превращая барханы в потоки расплавленного золота.
Сколь сильно я не любила цивилизацию с ее комфортом, магистралями, уходящими за облака небоскребами, в сердце дикой пустыни для меня всегда будет особый уголок рая… уже в моем собственном сердце.
Отгремели торжества в столице, насытив роскошью настолько, что третий праздник никяха, согласно традициям эмирата, я сама изъявила желание отпраздновать именно здесь.
Там, где началась история нашей любви, такой непохожей на истории из сказок.
Золотое платье невесты — под цвет песков на закате — богато расшито бриллиантовыми россыпями, подчеркивая основное направление деятельности эмирата. Такая же богато декорированная диадема держит покрывало на моих волосах. Я смотрю вдаль, стараясь не плакать от переполняющих эмоций, вращая крупный перстень вокруг пальца.
Два дня назад я официально стала женой Кемаля. Шейхой Газаль Аль Мактум.
— Я положу к твоим ногам весь мир, моя Роза Пустыни, — шепчет на ухо мой муж, и огонь внутри может посоперничать с яркостью красок заходящего солнца.
— Не нужен мир. Мой мир там, где мы вместе, — от счастья кружится голова.
Смотрю на красоту заката и стараюсь не думать ни о чем, кроме того, сколько прекрасных дней и ночей с любимым мужем у нас впереди. Как сильно я хочу родить ему сына, такого же сильного духом и несгибаемого, как его отец.
Скоро нас заберет вертолет, увозя туда, где мы будем слушать рокот волн, предаваться любви и не расставаться ни днем, ни ночью. И никакая сила в мире больше не разлучит нас.
— Не хочу отпускать тебя, — поцеловав страстно в губы, хрипло говорит Кемаль. — Даже на минуту.
— Иди, — улыбаюсь в ответ, — ты же знаешь поверья. Танцуй с мечом и огнём ради нашего счастья.
Туареги увлекли Кемаля в традиционный для племен танец силы, больше похожий на поединок на мечах. Такова традиция. У меня каждый раз при виде этого первобытного танца замирает сердце, и я решаю сосредоточиться на закате, которого мне так не хватало в столице.
Солнце скрывается за горизонтом стремительно, подарив мне золотой отблеск на коже. Тотчас же на пустыню опускается прохлада, порыв ветра охлаждает пылающую кожу. А я понимаю, что прошло совсем немного времени, а я успела истосковаться по своему супругу столь же сильно, как во время нашей вынужденной разлуки.
Поворачиваюсь, и замечаю у линии горизонта искру, похожую на падающую звезду. Загадать желание не успеваю: она приближается, как и темная фигура всадника. Всадника с факелом в руке.
Наверное, мне нужно известить Кемаля о том, что я увидела чужака. А может, это кто-то из опоздавших гостей. Но не могу сдвинуться с места, смотрю за приближением — вначале темного пятна, а затем вполне узнаваемой фигуры верхом на коне.
Он не приближается. Застывает неподвижным изваянием на самой высокой точке бархана. Может, это мираж?
Угрозы я не чувствую. Даже когда узнаю в нем Ассасина глубоких песков.
Видит он меня или нет, неизвестно. Смотрит, не делая попытки сократить расстояние. Неужели изгнанник столь безумен, что решится напасть на своего шейха?
Пламя факела в его руке взметается ввысь. А затем быстро описывает в воздухе фигуру, похожую на сердце — столь стремительно, что я успеваю четко запечатлеть в памяти ее очертания.
А потом пламя гаснет, и черная тень того, кто все же каким-то образом однажды посодействовал соединению наших с Кемалем сердец, растворяется в надвигающейся тьме.
Перед моими глазами все еще очертания огненного сердца, и таким же огнем накрывает меня. Задыхаясь от счастья, я спешу в лагерь-поселение, в объятия самого лучшего мужчины в мире.
В объятия Кемаля Аль Макума…