23

Я поднялась, смущенно пожимая плечами:

— Не все было гладко…

— Я не жалею, — широко улыбнулся он. — Калитку также оставляем?

— Угу.

— Ну, тогда пока все, — подытожил он и вернул мне рулетку. — Пойду считать и заказывать материалы.

— А ужинать ты придешь?

— Приду.

— Ну, так пошли. Я пока разогрею, а ты посчитаешь.

— Ладно.

Подобную неловкость я испытывала, когда смотрела какой-нибудь романтический сериал. Когда герои ещё не знают, что у них хэппиэнд заявлен в конце, и находятся на стадии «быть может». У нас с Рафом этой стадии быть не могло, несмотря на все, что он там говорит, поэтому это все бесило. Только привычная вечерняя рутина неожиданно успокоила. Пока я накрывала на стол, Раф сидел с листком бумаги и мобильником.

— Ты, может, хочешь участок отчистить? — спросил он сосредоточенно, когда я поставила на стол тарелку с оставшимися котлетами.

— Не столько всего сразу. Да и… не парит это меня.… А что?

— Просто, — пожал он плечами, откладывая расчеты, — мне тут долго с тобой сидеть, задолжаю я тебе прилично…

— Бесишь, — фыркнула я. — А что, агенты нынче хорошо получают?

— Хочешь ко мне в напарники? — оскалился он. — Я бы взял. Со сковородкой.

— Ой, все…

— Я и правда не знаю никого, кто бы на медведя со сковородкой ходил…

— Ты все время отшучиваешься, — досадливо заметила я, усаживаясь на стул. — На психологии нас учили, что такие люди скрывают немалую боль.

Раф помрачнел.

— Я хочу на пенсию, — признался вдруг серьёзно.

— Так рано?

— А мы так рано и выходим из строя…

— Ты не выглядишь как тот, кто вышел из строя, — насторожилась я.

И снова это чувство обнаженности, прозрачности, простоты, которое и прежде возникало у меня в его присутствии, раскрылось с новой стороны. Раф казался совершенно бесхитростным и понятным, и это притягивало едва ли не больше, чем его совершенное тело.

— Я истекал тут у тебя кровью, — усмехнулся он невесело.

— Ты ещё молод, и все у тебя впереди, — брякнула я избитую глупость.

— Ты — тоже.

— Это вряд ли.

— Бесполезно гадать, кого из нас больше потрепало, — вздохнул он. — Мы с тобой оба вышли из строя. Просто нам страшно это показать кому-то. Тебе — настолько, что ты забралась в эту беспросветную глушь и закрылась ото всех. И не пугают тебя ни агенты, ни медведи. По крайней мере не настолько, как прошлая жизнь…

— Вас, наверное, учат психологии, — прищурилась я.

— Да, нас многому учат, — уклончиво ответил он и отвел взгляд.

— Но ты снова ничего о себе не рассказал.

— Мне нельзя, — улыбнулся он устало.

— Ладно, — сдалась я. — Не против, если я выпью вина?

— Нет.

— А ты пьешь?

— Иногда.

— Тебе сейчас нельзя, к сожалению. Антибиотики.

— Тогда я налью тебе.

— А я приготовлю укол. И повязку надо сменить.

— Повязку я сменю сам, — отмахнулся он.

После ужина Раф ушел, а я впервые почувствовала себя одинокой здесь. Стало как-то горько, зябко, обидно… Чувства накатили разом. Мне ведь некому было позвонить, пожаловаться… Нет, конечно, была Таня, но она не видела меня каждый день. Не вставала со мной утром, не готовила мне котлеты днем.… Кхм. Я допила вино и направилась в ванную.

*****

Около десяти вечера Мышка погасила свет в своей норке, и тьма спустилась на округу. Я послонялся по своему неуютному зябкому бараку, пошарил в шкафу, но с утра вещей там не прибавилось.

— Мда, вышел из строя… — задумчиво прошептал я, вытащил сигареты и поплелся на крыльцо.

Когда Мышки не стало рядом, воздух осязаемо сгустился вокруг, и стало трудно дышать. Тишина обещала припомнить мне многое за эти семь месяцев, что я провел под прикрытием. Наверное, мне нужна будет помощь, если я захочу жить нормальной жизнью. А, с другой стороны, разве мне эта жизнь нужна? Наверное, после такого в жизнь уже сложно поверить. И эти заброшенные полуразвалившиеся домики вдоль оврага — палаты-одиночки для покалеченных жизнью и душевно больных. Мы с Мышкой лежим в соседних. Мне с ней повезло. А вот ей… Хотя, это только кажется, что мои раны глубже. А на деле — что такое прожить двадцать лет с кем-то, а потом обнаружить, что он — это фейк? И жизнь с ним — фейк. А здесь, вдалеке от декораций и кривых зеркал, наверное, все становится слишком четким и понятным. Вот Наташа живет тут и все понимает. Она — настоящая. Живая, теплая,…

Я тяжело сглотнул и затянулся. Мобилка зажужжала где-то на столе в доме, и я нехотя направился за аппаратом, загнав сигарету в уголок рта.