Глава 25

Николь

На меня никто и никогда так не смотрел. С таким жаром, с таким обжигающим огнём в глазах. Мне даже на секунду стало по-настоящему страшно. Я не поняла почему, это было какое-то необъяснимое ощущение, когда сильно засосало под ложечкой, а в ноги бросился жар, сделав их слабыми.

Артур был тоже пьян. Не так сильно, как я, но тоже прилично. И он тоже был на эмоциях. Я видела это, чувствовала. Он него будто волны электрические исходили, от которых у меня на всём теле поднялись волоски.

Мы стояли по обе стороны моей двери и пожирали друг друга глазами. Пространство между нами было открыто, но казалось, что невидимая стена разделяет нас. Будто если я протяну руку, то почувствую её – это странное, невидимое магнитное поле.

Секунда – и он подался вперёд. Разнёс в щепки несуществующую преграду, вошёл в мою комнату, ворвался в моё пространство, снова нагло сорвал дверь с петель в мою душу.

Я не успела и охнуть, даже вдох получился неполным, когда его пальцы скользнули в мои волосы, а обе ладони крепко обхватили затылок. Короткий взгляд глаза в глаза – и Артур атаковал мои губы. Впились, подчиняя, смяли, сломали сопротивление.

Это было так отчаянно и так горячо, чувственно и невероятно приятно. Моё тело отозвалось тут же мощнейшей реакцией, завибрировав каждой клеткой.

Не знаю, о чём он думал в тот момент: дверь в мою комнату за нашими спинами была распахнута, родители были дома и вот-вот могли подняться наверх, чтобы идти к себе спать. Но нам было всё равно. Поцелуй поглотил обоих так сильно и так глубоко, что реальность и вообще любые чувства и ощущения, кроме пьянящей близости друг друга, перестали существовать.

Мы целовались как сумасшедшие, сражались языками, атаковали губы друг друга, игнорируя необходимость дышать. Мне казалось, что я больше не могу стоять на собственных ногах, поэтому вцепилась ногтями в его футболку.

Мы были пьяны. Вдребезги.

Пьяны не от выпитого алкоголя, а от друг от друга. Он смаковал мои губы так, будто ничего в жизни слаще не пробовал, хотя они были солёными от слёз.

Целовал и целовал, не только губы, но и щёки короткими отрывистыми прикосновениями, а потом снова поцелуй с языком, утверждающим право на мой рот.

А потом у него завибрировал телефон в кармане брюк и со стуком выпал на пол.

“Сладкая рыжуля” – светилось на экране имя и фото девушки, с которой мы сегодня ехали из клуба. Лида, кажется. Или Лада.

Фотография была сделана в клубе за столом, когда девушка тянула через трубочку коктейль, призывно глядя в объектив.

Это оказалось словно мощным ударом хлыста, разбившим вакуум, окутавший нас. Ледяным дождём на разгорячённую кожу.

Больно. Болезненно.

– Ник, – Артур посмотрел на телефон и поднял глаза на меня, всё ещё удерживая моё лицо в своих ладонях.

– Не надо, – я сглотнула и сделала шаг назад, высвободившись. – Не хочу снова наступать на те же грабли, – голос дрогнул от обиды, потому что в голове всплыли будто вырезанные острым стилусом на сердце обидные слова, которые я подслушала в ту ночь.

– Ника, – он сделал шаг ко мне, и я снова отступила.

– Тебе лучше уйти, – я вздёрнула подбородок.

Не готова была, не хотела опять напороться на вилы и потом загибаться от боли. Я не верила ему. Он сегодня так же самозабвенно целовал другую в клубе, а сейчас, наверное, она звонила ему, чтобы напомнить, что уже заждалась, пока он там оттащит домой свою пьяную сестрицу.

– А то зачем тебе “гиблая хрень”, которую “нафиг не надо”, – сказала я с обидой, не сдержавшись.

Артур свёл брови и странно посмотрел на меня.

– Ты вообще о чём, Царевна? Головой, что ли, спьяну приложилась?

– Да-да! Я всё слышала, понятно? – предательские слёзы всё же выступили, как я ни старалась их сдержать. Внутри всё рвалось на части, алкоголь и его близость взбудоражили нервы и запустили какой-то неконтролируемый процесс. – Так что уходи! И вообще, тебя вон рыжая третий раз набирает, дождаться не может, видимо. А у меня и без тебя всё прекрасно, понял? И с Эдиком всё серьёзно. И вообще, мы с ним хотим…

– Да понял я, понял, – сказал, будто выплюнул мне в лицо, резко поднял телефон, наклонившись, а потом развернулся и вышел быстрым шагом.

Я подбежала к двери, захлопнула её, а потом рухнула на кровать, уткнулась в подушку носом, вжалась, чтобы никто ничего не услышал, и разрыдалась. Эмоции, что весь этот месяц были крепко зашиты в груди, прорвало бурным потоком. Они хлестали и хлестали, смывая на пути моё самообладание и самовнушение, что он для меня никто и я совсем в нём не нуждаюсь. Мне было так плохо и так больно, ещё хуже, чем в тот день, когда я услышала его разговор с Петром, что все внутренности будто сжимались, сдавливались, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Было больнее, потому что за этот месяц совершенно не стало легче. Стало хуже. Значительно. Его близость, его игнор, его поцелуи с другой, а потом обжигающие губы на моих. Это невозможно выдержать. Нереально. Может быть я слишком слабая, но для меня это слишком.

А я ещё и пьяна была. Зачем люди пьют и говорят, что хотят забыться? Алкоголь, как оказалось, вскрывает всё то, что как раз хочется забыть, вырвать из сердца, не думать.

Всё стало только хуже. Намного, намного хуже.

* * *

– Ты серьёзно? – Ритка выкатила глаза. – Вот прямо замуж?!

Я закрыла лицо ладонями и потёрла глаза, благо, что они были не накрашены. Всё ещё пребывала в шоке. И даже сколько не с предложения Эдика, сколько со своего ответа.

После той ссоры после поцелуя всё стало хуже. Артур со мной здоровался только в присутствии родителей и то сквозь зубы. Выглядел по большей части злым и угрюмым. Тренировался с утра до ночи, буквально изматывая себя. Я даже как-то подслушала их разговор с отцом. Случайно зацепилась, но осталась незамеченной до конца намерено.

– Ты превышаешь нагрузку даже не в два, а в три раза. Мышцы просто перегорят и упадёшь на ноги. Как раз перед игрой, – негодовал отец.

– Я всё контролирую, – упрямо ответил Артур.

– Ага, я вижу, – шаги стихли. Наверное, папа подошёл к нему ближе, он всегда так делал, когда пытался разобраться что происходит с дорогими ему людьми, а Артур, это было очевидно, стал ему дорог. И не только как протеже. – Что с тобой происходит, парень? Тебя ломает. Дело в брате?

Брат? Артур говорил, что у него есть брат, когда рассказывал о матери, но как-то вскользь.

– Врач же сказал, что это ухудшение – временное. Так действуют препараты, а перед операцией медикаментозная терапия необходима.

– Ему плохо. Очень. Хуже чем было.

– Артур, доверься врачу. Хуже чем было, твоему брату уже не будет.

– Всегда есть куда хуже, – горько ответил Артур тихим голосом.

Мне вспомнились его слова о матери, о том, как она тяжело болела. Им с братом, наверное, казалось, что ничего не может быть хуже, чем смотреть, как мучается самый родной для них человек. Но потом её не стало, а это, должно быть, совсем невыносимо. Мне и представить страшно, что было бы со мной, если бы моя мама… Нет! Даже думать не хотелось о таком.

– Артур, притормози. Пусть врач делает своё, а ты делай своё. Всё будет хорошо.

С тренировками он, может, чуть и притормозил, но зато его качнуло в другую сторону. Домой стал приходить поздно, с явным запахом алкоголя. Один раз ночью я проснулась от шума, и мне даже показалось, что из его комнаты раздался приглушённый женский смех.

Я накрыла голову подушкой и буквально умоляла сон прийти быстрее ко мне. Но он, предатель, как специально, не торопился. Зато слёзы ревности и обиды, которые я точно не звала, были тут как тут.

Артур продолжал выкладываться по полной на тренировках по утрам, а вечерами пропадать в клубах, возвращаясь домой за полночь. Отец хмурился, но сказать ничего не мог. Его протеже исправно выполнял свою часть сделки.

А я… продолжала ходить на свидания с Эдиком, а сама сгорать изнутри от чувств к Артуру. И так все эти чёртовы три недели.

Скорее бы первый курс Академии, осталось чуть больше недели, а там, надеюсь, всё изменится. познакомлюсь с новыми людьми, может быть влюблюсь в кого-то и забуду того, для кого я просто “хрень на фиг не нужная”.

А сегодня утром Эдик меня огорошил. Он предложил встретиться в парке, сказал, что у него ко мне есть серьёзный разговор. У меня оставалось немного времени до встречи с Ритой, и я предупредила его, что длительной встреча не получится. Да и не хотелось мне.

Мы встретились, он угостил меня мороженым. Снова клубничным, хотя я не один раз говорила ему, что такое мне не нравится. Мы пошли вдоль аллеи, а потом я вдруг заметила чуть дальше, ближе к проду, Артура. Он сидел на лавочке, а рядом с ним была та самая рыжеволосая девушка из клуба.

Не знаю почему, но меня больно ужалило именно то, что он был с ней, а не просто с какой-то очередной. То есть всё это время они виделись, были вместе, чем-то же зацепили друг друга.

У меня внутри будто всё оборвалось. Поникло, опустилось. Яркие краски августа будто померкли. В груди запеклась горячая обида.

– Так что скажешь? – Эдик лучезарно улыбался, глядя на меня, а я даже не могла вспомнить, что же он спросил.

– Эм…

– Да, – он растянул улыбку ещё шире. – Тебе не показалось, Никуля. Я зову тебя замуж. Зачем ждать, если мы друг друга любим?

Зовёт куда?

Друг друга что?

Я моргнула раз, потом ещё раз, глядя на него. Он что, с другой планеты? У нас с ним даже поцелуя нормального глубокого не было.

Такого как с Артуром. Чтобы кровь кипела и нутро горело. Чтобы сознание плыло, а тело жаждало ещё и ещё.

Боковым зрением я уловила, как он смотрит. А потом обнимает эту рыжую и целует её.

Я не хотела быть с Эдиком, а тем более выходить за него замуж. Да я вообще ещё не собиралась замуж, мне ведь всего восемнадцать. Но внутри полыхала ревность, обида и злость. Разум словно затуманило.

Я встала на цыпочки и обняла Эдика за шею, а потом поцеловала. Это был горький поцелуй, но с самим Эдиком эта горечь связана не была.

Понимала ли я, какую серьёзную ошибку совершаю? Не знаю. Но в тот момент душа желала прокричать: “Видишь, Артур, мне и без тебя хорошо! Я не хрень! Меня любят!”

Прокричать, а потом свернуться калачиком и горько заплакать.

Проблема была лишь в том, что ему было всё равно.

– И что теперь? – Рита коснулась моего плеча. – А как же Артур?

– А что Артур, Рит? Ему-то что? – голос дрогнул и в носу защипало. – У него рыжая…

– Тогда к чему был этот перформанс с согласием Эдику?

– Не знаю, – я села прямо на бордюр и обхватила себя за плечи.

Ритка присела рядом и обняла меня.

– Ник, вы как два идиота, серьёзно. Может, стоит поговорить?

– О чём? Я же ему всё высказала. Он даже не извинился. А значит, ему всё равно.

– Говорю же – два идиота.

– Кто бы говорил…

Ритка вздохнула, но ничего не ответила. Я чувствовала, что она со мной не согласна, она уже не раз это говорила. Была убеждена, что у Артура ко мне тоже чувства.

Ах, если бы это было так.

Она и сама запуталась. Тогда в клубе они с Петей знатно повеселились, а потом она узнала, что он тоже детдомовский. К тому же его никто не протежирует, в отличие от Артура, и живёт Петя в неблагополучном районе с отцом-алкоголиком. Для Ритки это оказалось ударом. Она привыкла, что за нею ухаживают парни из очень обеспеченных семей, а тут Петька, у которого за душой ни гроша.

После нескольких свиданий она с ним порвала, нос воротила, а у самой ресницы дрожали, когда видела его. Я-то заметила.

И слушать Рита ничего не хотела.

“Он мне не подходит” – говорила она.

Вот и сидели мы теперь в ней вдвоём на набережной и смотрели на тёмные воды реки. И вместо того, чтобы радоваться поступлению в университет, предвкушать свободу и взрослую жизнь, мы грустили о любви, которая оказалась не только чувством прекрасным и вдохновляющим, но ещё и весьма болезненным.

* * *

– У тебя глаза красные, Ничка, опять всю ночь проревела? – спросил Павел, отдышавшись после приступа кашля, что напал не него, когда мы рассмеялись со старого анекдота, рассказанного им.

Я опустила глаза и вздохнула.

Павел – мой подопечный. Я познакомилась с ним больше года назад, когда меня и ещё нескольких девочек волонтёрский центр направил в хоспис. До этого я в основном помогала в доме престарелых, в детской больнице и в доме малютки. И когда предложили поработать в хосписе – сильно засомневалась.

Да, я прекрасно понимала, что умирающим людям, как никому, требуется поддержка и общение, но не была уверена, готова ли я сама к этому общению. Смогу ли смотреть этим людям в глаза не с жалостью, а открыто и с добротой, с желанием общаться. Жалость им не нужна, они хотят ещё хотя бы ненадолго, на сколько им отмерено, почувствовать подобие нормальной жизни, естественного общения, а не с позиций жалости.

Но я решилась. Было тревожно, но нас готовили психологи, учили как обходить острые темы, но в то же время не увиливать от них, если человеку важно поговорить об этом.

Мама и папа тоже не сразу одобрили. Они просили подумать, объясняли, что я столкнусь там не просто со статистикой, а с реальностью. Эти люди умирают. И они знают об этом. Готова ли я разделить с ними эти знания? Готова ли говорить о погоде и новостях культуры и спорта, зная, что кто-то из них не доживёт до следующей весны или даже до следующего рассвета?

Но когда я приняла решение, родители всё же поддержали меня, как и всегда. Сказали, что гордятся мною, и что если я пойму, что не тяну, то абсолютно не разочаруются во мне.

И вот там я и познакомилась с Павлом. Он был довольно молод – около тридцати пяти лет, но без семьи. Точнее, у него не было жены и детей, только брат. Но я ни разу не видела этого брата, наверное, он не навещал Павла, отчего становилось совсем грустно.

Паша тоже был волонтёром, помогал подросткам, живущим на улицах, но не все оказались благодарны. Однажды они его просто избили. Паша едва не умер. Выжил, но остался инвалидом.

С ним я общалась больше всех. Он много шутил, улыбался, даже когда было заметно, что боль пожирает его. Мы болтали с ним обо всём: о погоде, о политике, об истории, в которой он хорошо разбирался и много знал. Я заслушивалась его рассказами о Наполеоне, о Древнем Египте, о русской царской семье. Он был очень эрудированным. Но однажды признался, что не любит художественную литературу, что она бессмысленна. То ли дело научная.

Для меня оказалось делом чести разубедить его. Павел согласился после моих уговоров на короткие чтения. Я зачитывала ему сначала поэзию, потом отрывки из любимых произведений. Потом мы стали обсуждать героев и их поступки. Оказалось, у нас получились совершенно полярные взгляды на Печорина и Онегина.

В общем, мне нравилось с ним общаться. Мы стали даже друзьями. А потом Паша исчез. Я испугалась, что пришло его время, но медсестра сказала, что его просто перевели в другое учреждение, что было странным, ведь улучшений у него не наблюдалось. Никто толком в хосписе не могу мне сказать, куда его перевели. Но потом мне перезвонила медсестра, которую я очень-очень просила хоть что-то разузнать, и сообщила, что Паша теперь содержится в частной клинике и готовится к операции, что, оказывается, его брат вернулся и нашёл средства оплатить лечение, которое должно поставить Пашу на ноги.

А я была такого плохого мнения о его брате, а оказалось, что он изыскивал возможности для лечения. За что был заочно мною прощён, хотя я его ни разу и не видела.

И Паша очень обрадовался, когда я нашла его. Мы продолжили наши литературные беседы, а потом они как-то переросли и в личные разговоры. И говорилось мне с ним легко. Недавно я пришла в таком угнетённом состоянии, что даже не смогла читать, точнее дошла до сцены признания в любви в “Бедной Лизе” и вдруг разрыдалась, не сдержавшись. А потом всё рассказала Паше.

Да, вот так, как на духу, совершенно чужому человеку. Извинялась потом, что вывалила на него ворох своих проблем, когда ему и так нехорошо – лечение давало побочные эффекты, и Паша с трудом с ними справлялся. Но он как-то странно и очень по-доброму улыбнулся и сказал, что рад помочь, выслушав.

И вот сегодня тоже заметил, что моя ночь не прошла без слёз. А всё потому что вчера Артур привёл Лиду (Ладу? Снова забыла)

Прямо на ужин. Познакомил с родителями, ухаживал за ней за столом как настоящий джентльмен. Мне не то что еда не лезла в глотку, казалось, что съеденное на обед просилось обратно. А рыжая ещё и села ближе ко мне, улыбалась, будто мы старые знакомые. Попросила показать, где у нас уборная, болтала там что-то. А моё сознание её трёп никак не воспринимало, уши словно заложило и туманом перед глазами всё заволокло.

Я написала Эдику, попросила приехать за мной. Он был тут как тут уже через двадцать минут, и папа и его пригласил к столу. Вот где был ужин мечты. Дышать было просто нечем от напряжения, будто все мои мышцы, что приводят в движение грудную клетку, одеревенели, застыли в болезненном спазме, с трудом пропуская каждый вдох.

Артур и рыжая потом уехали, а у меня сил не хватило ехать куда-то с Эдиком. Мы погуляли немного в саду, а потом я закрылась у себя в комнате и долго-долго плакала.

Не знаю, за что мне эти муки и что такого я сделала. Врали все эти поэты и писатели о любви как о прекрасном чувстве. На самом деле она жутко изматывает и пожирает изнутри.

– Переживу, – усмехнулась я, не став врать и отпираться. Кстати, только Паше я разрешала переиначивать моё имя и это не коробило. Даже казалось милым.

– Конечно, переживёшь, – он улыбнулся. – Всё образуется, вот увидишь. Я точно знаю.

Ах, если бы это было действительно так, если бы он и вправду мог знать. Но он не мог. Никто не мог. Если только сам Господь Бог, но он точно мне не скажет, что задумал.

Мы ещё какое-то время поболтали. Паше на днях предстояла очень важная операция, и я очень волновалась за него. Мне так хотелось, чтобы он встал на ноги, чтобы поправился. Может даже нашёл девушку, с которой у них получилось создать семью. Из его разговоров я поняла, что он очень любил детей.

Я пообещала навестить его сразу, как только врач разрешит посещения после операции, попрощалась и вышла из палаты. Прошла по коридору, но у поста медсестры резко затормозила, потому что там, к моему большому удивления, стоял Артур. Сердце привычно пропустило удар, а ладони вспотели. Я уже привыкла к таким реакциям своего тела на близость Артура, но всё равно каждый раз им поддавалась.

– Павел Якушев, палата сорок четыре, – сказал он девушке, назвав номер палаты Павла, с которым мы только что распрощались.

А потом расписался в журнале и обернулся, натолкнувшись взглядом на меня. Кусочки пазла сошлись, и я вдруг поняла, что Павел и есть брат Артура. Этот факт меня поразил и озадачил.

– Что ты здесь делаешь? – холодно спросил он.

– Навещала подопечного, – растерянно ответила я.

– Если ты о моём брате, то он больше не нуждается в твоей опеке.

Получается, он знал, что мы с Павлом знакомы? Интересно, как давно?

Мне вспомнилась его необъяснимо острая реакция на моё предложение принять участие в волонтёрской акции для трудных подростков. И теперь она стала понятна, ведь Павел тоже был волонтёром и пострадал от этого.

– А это не тебе решать, – я сложила руки на груди. – Павел – взрослый человек, если ему будет некомфортно со мной общаться, он сам скажет.

– Паша слишком культурный для этого, – хмыкнул Артур. – Да и тебе ни к чему время тратить – к свадьбе же готовиться нужно.

– Со своим временем я сама разберусь, – я подняла бровь, стараясь выглядеть спокойной и холодной, но ощущая, как в ноги мне бросилась волна жара. – К тому же, к свадьбе моей всё готово. Остались последние штрихи.

Телефон отозвался сообщением – Эдик написал, что уже ждёт меня у клиники. Я твёрдым шагом прошла мимо Артура в сторону лестницы, задержав дыхание, чтобы запах его парфюма не ворвался в нос и не взбудоражил меня ещё сильнее. Дошла до ступеней, спустилась по первому пролёту, а потом вынуждена была остановиться, чтобы отдышаться. Уж слишком много забирали сил эпизоды нашего общения.

На улице, пока я шла к автомобилю Эдика, заметила, что в припаркованной чуть дальше машине Артура его ждала рыжая.

Кажется, они стали совсем неразлучны.