Глава 19

Алиса

Сегодняшняя встреча напоминает мне день сурка. Тот же ресторан, Кирилл снова со Светкой, и она опять намеревается снять свои туфли.

А он снова молча наблюдает за ее лицедейством.

По логике событий мне следует смутиться, растеряться, опустить взгляд и молча молиться, чтобы все это поскорее закончилось, и чтобы когда я открою глаза, все это оказалось лишь сном.

Так было три года назад.

Но сейчас мне даже забавно наблюдать за тем, как Светка качается на своих каблуках, будто их прогрызли злобные барсуки, цепляется за своего спутника так сильно, что наверняка оставляет следы от ногтей на его коже и пытается выдавить из себя новую порцию желчи.

— Ой… — восклицает она. — Прости, Кирилл, я снова по ошибке привела тебя в булочную! Ой, и что-то мне так начинают давить эти туфельки…

— Может, тебе стоит все же купить булку, которой ты бредешь три года, — говорю я сочувственно. — И перестать пытаться влезть в туфли на пару размеров меньше.

Светка настолько изумлена, что давится своей желчью и только открывает и закрывает рот. У меня нет времени, да и желания выжидать, удастся ли ей все-таки вытолкнуть из себя этот сгусток.

Заметив, что такси уже ожидает, обхожу ее и толкаю стеклянную дверь, заставив ту зазвенеть веселыми колокольчиками.

Таксист ненавязчивый, даже музыки нет — только крупные капли дождя, которые решают: опять перейти в ливень или полениться, побаловаться.

Мимо проносится город, а я за влажными разводами вижу отблески прошлого. Оно такое же, как сегодняшний вечер — серое, с редкими золотыми огнями.

Когда мама принимала решение переезжать ли к Федору Ивановичу, я не думала о себе, не думала, что все будет так сложно.

Я видела, что ей нелегко, видела, что она сильно переживает. Она даже забросила свою страницу в инстаграме, и ей было плевать на подписчиков, упущенную выгоду и потерю рейтинга.

— Он поставил условие, — признается она, когда я, устав наблюдать за ее бессонными ночами, прошу объяснить, что все-таки происходит. — Условие. Мне. Представляешь? Сказал — или я переезжаю к нему, и все будет по-настоящему, или…

Я знаю, с кем именно она встречается, потому что видела, как она собиралась на битву. Подозреваю, она бы победила в этой войне, если бы я рассказала, что причиной конфликта, из-за которого меня с позором уволили, был сын хозяина ресторана.

Но она знала только версию лайт — о том, что не заплатили, пытались повесить на меня оплату разбитой бутылки вина, обвинили в том, что не умею общаться с клиентами, да и вообще не должна была к ним выходить. Без имен. Без подробностей, кто из официантов отправил меня к столику конфликтных клиентов, а потом шептал в страхе и ужасе:

— Ты что, рехнулась? Это же Кирилл — сын владельца этого ресторана! Ты попала… просто попала… администратор права, лучше тебе заплатить, и молча, чтобы замять этот конфликт… Иначе он этого так не оставит!..

Обида никуда не исчезла — она притаилась.

Но у мамы так давно не сияли глаза, что я молчала и дальше. Даже когда у них с Федором Ивановичем была вторая встреча, третья, четвертая…

И ее глаза потускнели, когда она металась, принимая решение. Да и вообще пытаясь переварить тот факт, что есть мужчина, который посмел поставить условие вместо того, чтобы, как другие, просто пытаться ей угодить.

— А ты хочешь с ним быть? — спрашиваю я.

— Это слишком многое изменит, — бормочет она.

— Даже если попробовать и переехать на несколько дней?

— Несколько дней… — повторяет она задумчиво. — Это же в гости на выходные, да? И не так далеко. Всегда можно уехать, если нам не понравится.

Я не питаю иллюзий, что мне там понравится, но не хочу лишать маму этого шанса. И через два дня мы так и делаем — берем с собой только вещи первой необходимости и едем в поселок за городом.

— Ничего себе домик, — Полина изумленно распахивает глаза, когда мы подъезжаем к красивому белому дому, крутит головой и с восхищением добавляет. — Ничуть не хуже других. Мам, а мы точно на несколько дней?

Ей нравится, не терпится выскочить из машины.

А я ей тихо завидую, потому что знаю, чувствую, что этот переезд изменит даже не много, а все.

Для меня.

И новая встреча с Кириллом тому подтверждение.

Мне трудно видеть его. Мне кажется, в глубине его глаз затаились осколки моего унижения. И, когда наши взгляды встречаются, эти осколки становятся почти осязаемыми, и острыми, такими острыми, что трудно дышать. Потому что каждый вдох, когда он так смотрит — как длинный порез.

С трудом разрываю этот контакт.

Не слышу, о чем говорит Полина, не вижу светловолосую девицу, хотя она сидит на коленях Кирилла.

Прилипаю взглядом к татуировке, которая кажется живой, и словно пытается мне что-то сказать, дать подсказку…

Мне кажется, если задержать взгляд чуть дольше, если не моргать еще пару секунд, воин взмахнет мечем, и разбитое солнце, которое его окружает, станет цельным и сильным, как раньше. А крылья помогут ему подняться вверх и снова занять свое место.

Картина, которая мелькает в моем воображении, настолько яркая, что я поднимаю взгляд выше, словно ожидая, что лучи солнца от плеча тоже поднимутся следом, и вот тогда…

Но лучи, как и мой взгляд, натыкаются на красный след страстного поцелуя, и опасливо возвращаются на привычное место.

Слишком высоко…

Не для нас…

Мне кажется, если долго смотреть на солнце, можно ослепнуть. А если долго смотреть на луну — можно заметить не только темные пятна, но и потихоньку сойти с ума.

Со мной происходит именно это. Пытаюсь держаться подальше, не замечать, не смотреть, не попадаться ему на глаза, и все равно его вижу. Чаще, чем я бы хотела.

Даже когда после той прогулки по парку мы соблюдаем нейтралитет и несколько месяцев практически не пересекаемся, я все равно его вижу. Когда он уезжает на своей машине с приятелями. Когда в его машину усаживается уже не Светка, а новая, незнакомая девушка. Когда поздно ночью, скорее под утро, он возвращается один и долго сидит в машине, выкуривая сигарету одну за другой.

Мне даже кажется, что он смотрит на окна в моей комнате, но я понимаю, что это чушь. Несмотря на дрожь, которая меня охватывает в эти минуты, понимаю, что это чушь.

Как и то, что мне уже показалось однажды, когда я тоже сидела в этой машине. Поцелуй…

Зачем ему меня целовать, если у него есть другие? Много других. Стройных, красивых, с изящными пальцами пианисток.

Мы живем в одном доме. Но между нами как будто сотни световых лет.

Тихо, но на душе неспокойно.

Целых пять месяцев я прячу стихию, которая бушует внутри меня, недовольно ворочается, стоит увидеть с кем-то Кирилла, скулит, когда его долго нет, и ластится, когда он возвращается.

Он не замечает меня. Нет даже издевок. Они причиняли боль, но не позволяли чувствовать пустоту.

Одержимость, навязчивая идея, фантазии, которые могли разыграться только из-за того, что однажды я правда подумала, что может быть по-другому? Не знаю. Тому, что я чувствую, нет четкого определения.

Лето давно сменилось осенью, осень уступила место зиме, а мне по-прежнему жарко. Всегда, стоит мелькнуть мыслям о Кирилле. А эти мысли мелькают часто, гораздо чаще, чем я бы хотела.

Школа, подруги, друзья — лишь временное облегчение. А стоит вернуться в поселок, даже подумать о возвращении, и все повторяется.

Всегда забавляло, когда подружки рассказывали, что влюбились в какую-то рок-звезду. Это же странно — сохнуть по человеку, который о тебе никогда не узнает. Но я бы с готовностью поменялась на эту смешную влюбленность, потому что она проходит и оставляет место для новой.

А стихия, которая поселилась во мне, этого не хотела позволить.

Попытки не просто дружить, а встречаться с ребятами, одна за одной с треском проваливаются. Неинтересно, ничего не горит, не искрит, даже не тлеет. Разве что тихая грусть, что снова не вышло.

— Давай останемся просто друзьями, — эта фраза звучит так часто, что легче записать ее на телефон, чем повторять каждый раз.

Если бы можно было забыть разочарование, которое я потом вижу в глазах. Если бы можно было что-то исправить… Я бы многое отдала за возможность и дальше верить, что с ребятами можно просто дружить. Но шаг за шагом прихожу к тому, что у меня остаются только подружки, а из друзей — мои братья.

Со школы меня частенько подвозит Егор. У него новый мопед — тренируется. Лука слишком занят, но и его байк изредка подкатывает к нашему дому. Зима мягкая, даже без снега, но все равно мопед и байк постепенно сменяются на машину отчима или старшего брата, не выносящего весь транспорт, у которого больше, чем два колеса. Но Лука все равно приезжает. В основном, на выходных, чтобы вытащить меня из четырех стен, в которые я сама себя заточила.

— У меня не четыре стены, — смеясь, отбиваюсь от его обвинений. — У меня на ладонях целый космос кружится.

Он ворчит, а потом нехотя признается.

— Читал на днях. И вот тебе, малая, авторитетное мнение старшего брата — надо по чуть-чуть расширять кругозор и крутануть космос в другую сторону.

Если бы не Лука и Егор, я бы все свободное время действительно только и сидела над строками. В других мирах, в любовных историях других людей, которых приводит ко мне воображение. Там, где возможно все. Там, где всегда хэппи энд.

Реальность другая.

Тягучая. То безвкусная, то с солью и перцем. И с нескончаемым троеточием, которое однажды превращается в огромный восклицательный знак.

Жалею ли я?

Ничуть.

Верни меня на три года назад, когда Кирилл поздно ночью заходит на кухню, и я там одна…

Когда он, уставший, хмельной от поцелуев очередной пассии, которую зажимал в машине минуту назад, но которую через несколько дней заменит другая, пропитанный духами, на которые у меня уже аллергия, снова заметит меня в темноте и застынет в дверях…

Когда он взъерошит светлые волосы, долго будет молча смотреть на меня, прожигая ненавистью, а потом, как выстрел, коротко спросит:

— Что?

Я, как и прежде, спрошу у него:

— Зачем они тебе?

И, глядя в его глаза, которые в темноте, раскрашенной отблесками луны, кажутся бездонными, страшными, дикими, как и тогда, скажу ему:

— Они ведь на самом деле тебе не нужны.

Даже зная, что за этим последует.